Как посредством слуха вместить то, чего никогда не слыхало ухо людское,

чтобы и уразумел он хорошо те вещи и мог обнять мыслью то, красота чего неизъяснима для видящих, и вид пребывает - безвидным, и что непостижимо для всех, кому видится?

Как, повторяю тебе, кто-либо, воображая это помыслом, не удалился бы далеко от истины, обольстившись воображением и фантазиями и ложные образы измышлений ума своего рисуя и видя?

Ибо как ад и тамошние муки всяк представляет так, как желает, но каковы они, никто решительно не знает; так, пойми меня, и блага оные, небесные, для всех непостижимы и незримы, только тем одним они ведомы и видимы, которым Бог откроет, по мере достоинства каждого:

по мере веры, надежды и любви, и хранения заповедей Господних,

или иначе—по мере нищеты духовной.

Эта мера—совершенная, не малая и не великая, которые Богу ненавистны, и в этом нет неправды, так как они совершенно неправые.

Ибо малой мере недостает праведности по нерадению или небрежению,

и основательно и справедливо она является только негодной.

Та же мера, которая не мала, но велика, ведет к безумию того, кто ее имеет, вредя и всем другим, кто к ней тяготеет.

Правая мера есть мера смирения, чтобы, не отчаиваясь в себе совершенно, не считать никого в мире худшим себя в непристойных деяниях; и поэтому плакать всегда и рыдать и все видимое презирать.

Ибо это - признак той печали, которая—по Боге и бывает от души.

Если же кто прилепляется к чему-либо из видимого, тот не познал себя еще чувством, и не воспринял в сердце страха Суда Божия и вечного огня,

и не стяжал совершенного смирения.

Поэтому-то он и лишается видения и дара тех благ, которых не видело никакое человеческое око.

Потщимся же все приобрести смирение - несказанную красоту  наших душ,

для которой нет имени, и (только) по опыту она ведома тем, кто стяжал ее.

Кроток и смирен сердцем Христос; и тот, кто имеет Его обитателем, знает,

что чрез Него он получил и смирение, лучше же, что смирение—это Сам Он.

Душа же, которая ищет человеческой славы, такового смирения совершенно не ведает.

Даже тот, кто имеет хотя некоторое самомнение, как может удержать в себе это смирение? Никоим образом, конечно...

Увы мне несчастнейшему! Тщеславному и горделивому, ни одной добродетели не стяжавшему и в бесчувствии проводящему все дни моей настоящей жизни.

Кто не восплачет обо мне и весьма не посетует? Так как, бежав мира и сущих в мире, я чувством не удалился от мира; облекшись в монашескую схиму, я, как мирянин, люблю (все) мирское: богатство и славу, удовольствия и утехи; на плечах крест Христов я ношу, поношение же креста понести

вовсе не хочу и отрицаюсь, но связываюсь со славными, желая и сам быть с ними прославленным.

О злоключение! о бесчувствие! Двойного осуждения я достоин..

Ибо много нагрешив в прежней жизни, я обещался как должно покаяться,

но и ныне явился преступником неблагодарным за все те блага, которые получил я от Бога, и оказался нарушителем обетов и недостойным всякого человеколюбия.

Но, о Боже мой, единый всемилостивый! Скоро потщись и обрати меня снова к покаянию, слезам и плачу, дабы я омылся и, очистившись, увидел ясно воссиявшую во мне Твою славу, которую даруй мне ныне и во веки, непрестанно славословящему Тебя, Творца веков и Владыку.