Влияние идей, произведенных этими двумя духами, на духовную школу было довольно ощутимым, однако все же натуралистические всегда традиционно преобладали. Поэтому натуралистический эстетизм и языческий страх смерти становились основными духовными интенциями богословских идей. Влияние этих идей можно проследить вплоть до нашего времени. Даже такой гениальный богослов как отец Павел Флоренский в значительной степени испытал на себе влияние этих идей. Его «Философия культа» начинается философией страха – главой «Страх Божий», где он на первой же странице излагает свое религиозное кредо: «Религия есть прежде всего страх Божий, и кто хочет проникнуть в святилище религии, тот да научится страшиться». Конечно, страх – это та необходимая ступень в религии, с которой начинается путь к Богу. «Начало мудрости – страх Господень» (Пс. 110, 10; Притч. 1, 7; Притч. 9, 10) сказано в Библии, причем не один раз. Но это произнесено в Ветхом Завете, во времена закона, который «был для нас детоводителем ко Христу» (Гал. 3, 24). В Новом же Завете страх – это то начальное несовершенство, которое в пути к совершенству должно быть преодолено.

«В страхе есть мучение, – разъясняет апостол Иоанн это несовершенное свойство страха, – боящийся несовершен в любви», «но совершенная любовь изгоняет страх», потому что «в любви нет страха» (1 Ин. 4, 18). Новым Заветом человек призван именно к такому совершенству, в котором нет страха. «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф. 5, 48), – заповедует Иисус Христос в нагорной проповеди. Фактически это заповедь, данная всем нам, а не только избранным апостолам, потому что произнесена она в нагорной проповеди, обращенной к огромному собранию народа. И если не смотря на этот евангельский призыв из уст самого Бога, все-таки продолжать настаивать на том, что религия строится на страхе, то это может иметь единственный смысл: говорится это о какой угодно религии, только не о христианстве. «Пророческий закон, – пишет епископ Николай (Велимирович), – дан, чтобы человек боялся Бога, а мессианский – чтобы человек соработал Богу» [337].

На религиозном чувстве страха вскармливался западный человек – страх там приобретал массовый характер. В 1000 году в Европе повсеместно ждали конца света, когда конец не наступил, его стали ожидать в 1033 году, спустя тысячу лет после распятия Христа. Повсеместные эпидемии чумы принесли новую волну страха, а Реформация узаконила страх, – Лютер считал, что душа, не терзаемая страхом, добыча диавола. В русском религиозном сознании никогда не насаждался страх, даже встреча со смертью имела светлый оттенок, ведь за гробом ожидалась встреча со Христом. Так что страх в религии – это чисто западное явление, – и отец Павел в этом смысле является наследником западного миросозерцания.

Это убеждение отца Павла – есть основополагающая идея и другой его книги «Столп и утверждение истины», в которой, как подметил протоирей Георгий Флоровский, «просто нет христологических глав». Это не случайно, потому что христология связана с личностным началом, со свободой [338], из которой только и может родиться любовь. Но отец Павел совершенно равнодушен к проблеме свободы, он ее упорно обходит, создается впечатление, что этой проблемы для него вообще не существует. Его богословие – это развитие натуралистических идей Платона, это «плетение эстетических кружев» (Флоровский о его богословии), психологизм и двусмысленность, магизм в понимании культа, свойственный языческому натурализованному миросозерцанию. Это явное смещение к прошлому, – возврат к платонизму, недаром Флоренский столько места в своих сочинениях и выступлениях уделял Платону. Отсутствие христологии и равнодушие к проблеме свободы небезопасны в духовном отношении, потому что тогда невозможно очертить границы зла и вывести понятие добра, ибо добро есть только то, что есть Христово, а свобода есть непременное условие добра. Но понятие свободы нельзя сформулировать без отношения ко Христу, потому что подлинной свободой является только то, что также сопряжено с добром.

В «Философии культа» отец Павел раскрывает свое понимание церковных таинств. Он говорит только о природно-космическом и, отчасти, о соборном аспекте таинств, но у него совершенно отсутствует личностный аспект таинств, – это односторонний подход. От этого его понимание таинств носит несколько магический характер, он и сам должен был в одном месте признаться, что таинства происходят ех ореre ореrаto (в результате произведенных действий). Единственным критерием совершения таинств, по его мнению, является совершение чинопоследования и произнесение тайносовершительных формул. Здесь отец Павел совершенно забывает о том, что таинство – это прежде всего таинство собрания личностей, что только таинственное соединение собранных во Единое

Тело Христа личностей дает возможность совершать таинства. Евхаристия – есть таинство собрания личностей в Единое Тело – таинство не в Церкви, а Самой Церкви.

Отец Павел, как мистически одаренный человек, просто богословски сформулировал те соблазнительные идеи, которыми питалась духовная школа. Он как бы подытожил весь богословский опыт этого направления. Эстетизм и натуралистический эсхатологизм «иосифлянства» здесь находят своего идеолога и апологета. Что речь идет именно о языческом натуралистическом соблазне ясно открывается из собственного признания отца Павла. «Надо говорить не о подобии указываемых там (в язычестве – свящ. В.С.) представлений христианским, – пишет он, – а, дерзну сказать, о тождестве их. Сами ясно не сознавая, языческие пророки говорили не о чем ином, как именно об этом самом, – Воскресении этого самого родившегося Спасителя Мира».

Дух циклического времени действует через эстетический соблазн – он легко прельщает внешней красотой природных форм в миру и чисто эстетической стороной богослужения в Церкви. Он страдает синдромом Фауста, который хотел остановить прекрасное мгновение, но так как остановленное мгновение есть уже не настоящее, а прошлое, то он все время устремлен к прошлому. Остановленное мгновение – это умерщвленная жизнь, потому что живая жизнь в вечном движении. Он так влюблен в то мгновение, в которое испытал сильный аффект, что ради этого готов умертвить жизнь. В эстетическом восторге он выкрикивает роковое: «Остановись, прекрасное мгновенье!», но в духовном смысле это не воззвание к красоте, а призывание смерти, потому что именно в этот момент за душой Фауста является Мефистофель.

Эстетизм связан с пассивным отношением к человеку и миру, с ослаблением воли (догматически с монофизитством). Хилиастический дух (дух воли), наоборот, ненавидит чистую эстетику: эстетика у него подчинена утилитарным задачам прогресса и идеологического давления. Но, тем не менее, в таком глобальном расхождении на пути их движения в каких-то точках, равноудаленных от бытийного средостения, они приобретают общие черты, – и потому начинают действовать согласно. Эстетизм циклического духа очень близок к механичности, искусственности хилиастического духа – внешние формы живут и изменяются по строго определенным законам. Прельщение внешними формами (через детерминизм, свойственный им) невольно механизирует сознание – через такое сознание и мир начинает представляться лишь собранием мертвых атомов, музеем внешне прекрасных, но внутренне мертвых форм.

Но в богословских школах была сильна и другая традиция, заимствованная у католиков и протестантов. Вместе с таким богословием усваивалась и чуждая психология. Пастырь, бессознательно усваивая эту психологию, – становился ее носителем и активным распространителем, ибо к пастырю всегда было особое внимание на Руси, – на него равнялись.

Народ, чувствуя появление чуждого духа, бросался в другую крайность – искал спасения в старой вере, убегал в мистические секты, психологически уклонялся в языческое понимание христианства, одним словом, питался от духа циклического. Таким образом, разобщение в XVШ веке народа и дворянства, которое стало на русской почве носителем западных идей, было все той же поляризацией тех же духовных течений, которые обнаружили себя в конфликте «иосифлян» с «жидовствующими».

ХVIII век – время духовного застоя, век падения нравов, век лжи, авантюризма и дворцовых переворотов, век, прошедший под хилиастическим лозунгом устроения рая на земле, век роскоши и эстетизма, возрождения язычества, эпикурейства, натурализации и объективизации сознания – век слепого подражания Западу. Среди дворянства распространяются западные идеи – вольтерьянство становится модой. Эту моду задает кружок вольнодумцев: вельмож, приближенных Екатерины II. С вольтерьянства начинается распространение в России идей нигилизма, характерно, что эти идеи проникают в сознание нации опять же сверху.

Принятая в сознание западная идея о механической Вселенной постепенно приводит к появлению атеизма, а атеистические идеи ведут к нравственной деградации. Меняется и характер государственности – она только по форме остается самодержавной, а на деле страной правит дворянская коллегия, которая использует монарха только в качестве ширмы для прикрытия своей власти. Отсюда бесконечные дворцовые перевороты: устранение и убийства неугодных монархов, мешавших проводить дворянству свою политику. Плоды атеизма не заставили себя долго ждать.

ХVIII век – это век кризиса русской государственности, так как ее идеалы и даже сама ее идея были отвергнуты. В основание Московской государственности была положена идея самодержавия. Самодержец, по этой идее, получал власть независимо ни от каких внешних обстоятельств – путем легитимного наследования власти. Поэтому на эту власть не мог претендовать кто-либо иной, кроме законного наследника и ее нельзя было добиться выборным путем (властью денег, силою давления, положением или авторитетом какого-нибудь класса, как это получается на самом деле при выборах), – самодержец мыслился совершенно независимым ни от какого сословия правителем. Доверие к его власти основывалось только на том, что он будет управлять государством и судить подданных по совести, поэтому будущий правитель с детства готовился к такому служению по совести, по Божьему произволению. Святые отцы говорили, что совесть – это голос Бога в человеке. Самодержавие, основанное на этом персоналистическом принципе, при его соблюдении перерастало в теократию, но если этот принцип нарушался, то оно становилось деспотией, насилием, поэтому так важно было, чтобы царь был бы совестливым. В демократиях и прочих коллективных формах правления такой принцип вообще не выдвигался – совесть по большей части подменяется коллективным мнением, общественными (общим благом) и классовыми интересами, то есть государственная деятельность переносится исключительно в социальную плоскость.