Дух циклического времени действует через эстетический соблазн – он легко прельщает внешней красотой природных форм в миру и чисто эстетической стороной богослужения в Церкви. Он страдает синдромом Фауста, который хотел остановить прекрасное мгновение, но так как остановленное мгновение есть уже не настоящее, а прошлое, то он все время устремлен к прошлому. Остановленное мгновение – это умерщвленная жизнь, потому что живая жизнь в вечном движении. Он так влюблен в то мгновение, в которое испытал сильный аффект, что ради этого готов умертвить жизнь. В эстетическом восторге он выкрикивает роковое: «Остановись, прекрасное мгновенье!», но в духовном смысле это не воззвание к красоте, а призывание смерти, потому что именно в этот момент за душой Фауста является Мефистофель.

Эстетизм связан с пассивным отношением к человеку и миру, с ослаблением воли (догматически с монофизитством). Хилиастический дух (дух воли), наоборот, ненавидит чистую эстетику: эстетика у него подчинена утилитарным задачам прогресса и идеологического давления. Но, тем не менее, в таком глобальном расхождении на пути их движения в каких-то точках, равноудаленных от бытийного средостения, они приобретают общие черты, – и потому начинают действовать согласно. Эстетизм циклического духа очень близок к механичности, искусственности хилиастического духа – внешние формы живут и изменяются по строго определенным законам. Прельщение внешними формами (через детерминизм, свойственный им) невольно механизирует сознание – через такое сознание и мир начинает представляться лишь собранием мертвых атомов, музеем внешне прекрасных, но внутренне мертвых форм.

Но в богословских школах была сильна и другая традиция, заимствованная у католиков и протестантов. Вместе с таким богословием усваивалась и чуждая психология. Пастырь, бессознательно усваивая эту психологию, – становился ее носителем и активным распространителем, ибо к пастырю всегда было особое внимание на Руси, – на него равнялись.

Народ, чувствуя появление чуждого духа, бросался в другую крайность – искал спасения в старой вере, убегал в мистические секты, психологически уклонялся в языческое понимание христианства, одним словом, питался от духа циклического. Таким образом, разобщение в XVШ веке народа и дворянства, которое стало на русской почве носителем западных идей, было все той же поляризацией тех же духовных течений, которые обнаружили себя в конфликте «иосифлян» с «жидовствующими».

ХVIII век – время духовного застоя, век падения нравов, век лжи, авантюризма и дворцовых переворотов, век, прошедший под хилиастическим лозунгом устроения рая на земле, век роскоши и эстетизма, возрождения язычества, эпикурейства, натурализации и объективизации сознания – век слепого подражания Западу. Среди дворянства распространяются западные идеи – вольтерьянство становится модой. Эту моду задает кружок вольнодумцев: вельмож, приближенных Екатерины II. С вольтерьянства начинается распространение в России идей нигилизма, характерно, что эти идеи проникают в сознание нации опять же сверху.

Принятая в сознание западная идея о механической Вселенной постепенно приводит к появлению атеизма, а атеистические идеи ведут к нравственной деградации. Меняется и характер государственности – она только по форме остается самодержавной, а на деле страной правит дворянская коллегия, которая использует монарха только в качестве ширмы для прикрытия своей власти. Отсюда бесконечные дворцовые перевороты: устранение и убийства неугодных монархов, мешавших проводить дворянству свою политику. Плоды атеизма не заставили себя долго ждать.

ХVIII век – это век кризиса русской государственности, так как ее идеалы и даже сама ее идея были отвергнуты. В основание Московской государственности была положена идея самодержавия. Самодержец, по этой идее, получал власть независимо ни от каких внешних обстоятельств – путем легитимного наследования власти. Поэтому на эту власть не мог претендовать кто-либо иной, кроме законного наследника и ее нельзя было добиться выборным путем (властью денег, силою давления, положением или авторитетом какого-нибудь класса, как это получается на самом деле при выборах), – самодержец мыслился совершенно независимым ни от какого сословия правителем. Доверие к его власти основывалось только на том, что он будет управлять государством и судить подданных по совести, поэтому будущий правитель с детства готовился к такому служению по совести, по Божьему произволению. Святые отцы говорили, что совесть – это голос Бога в человеке. Самодержавие, основанное на этом персоналистическом принципе, при его соблюдении перерастало в теократию, но если этот принцип нарушался, то оно становилось деспотией, насилием, поэтому так важно было, чтобы царь был бы совестливым. В демократиях и прочих коллективных формах правления такой принцип вообще не выдвигался – совесть по большей части подменяется коллективным мнением, общественными (общим благом) и классовыми интересами, то есть государственная деятельность переносится исключительно в социальную плоскость.

Дворянство в Московском государстве не имело никаких сословных привилегий – это было тягловое сословие, в этом смысле, ничем не выделявшееся среди других сословий. Землю и крестьян дворяне получали во временное пользование только за то, что они в случае военных действий «конными и оружными» должны были явиться с войском на цареву службу. Крестьянин, хотя и был прикреплен к земле, но был в своем достоинстве с дворянином ничуть не унижен и служил ему до тех пор, пока и дворянин служил царю – он был таким же слугой царевым, каким был дворянин. Самодержавие (единоначалие) совмещалось с демократическим самоуправлением на местах – с земствами, состав которых был всесословным. Царь был представителем народа, защитником его свобод от посягательств на них имущих классов. Дворянство, которое по большей части составляло чиновничью бюрократию на местах, было под двойным контролем: сверху, – со стороны самодержца, и снизу, – со стороны народа.

Но дворянство давно мечтало о «шляхетских вольностях», о том, чтобы получить в наследственное пользование землю и закрепленных за нею крестьян и освободиться при этом от воинской повинности и государевой службы. Эти привилегии дали ему Петр и Екатерина, – с тех пор жизнь дворянина стала откровенно паразитической, «вольной». Такая праздная жизнь порождала духовную расслабленность и развращенность.

Для дворянства крепостное право стало способом паразитирования, для народа оно стало школой духовного становления. Алексей Федорович Лосев писал по этому поводу: «Тайна векового крепостного права есть тайна послушания и отказа от своей воли во имя спасения души через послушание истине» [339]. Дворянство вырождалось нравственно и становилось неустойчивым к влияниям чуждого духа – идеалы и жизненные образцы оно искало на Западе. Национальное достоинство народа было попрано, – весь традиционный уклад жизни нарушен, во-первых, – потому что это делалось на местах насильственно, а во-вторых, – потому что элите всегда невольно подражают, она задает тон народной жизни.

Чтобы уже ничто не мешало дворянству пожить вольно и весело – оно рвалось к власти, потому что пока власть была у самодержца, никаких гарантий такой вольной жизни не было. Указ Петра о престолонаследии стал для дворянства лазейкой к власти – Петр дал возможность после себя возводить на трон тех, кто был угоден дворянству и мог обеспечить их привилегии. Началась перестройка русской государственности по типу западной империи, в которой государственность выражает интересы привилегированного дворянского сословия, а не интересы всех сословий, как это было в Московском государстве.

Естественно, такой паразитический образ жизни дворянства по отношению к народу, когда выколоченные из народа миллионы шли на покупку безделушек, а деньги, необходимые на насущные народные нужды: на развитие промышленности, строительство дорог, просвещение уходили на Запад, – не мог не углубить разобщение народа и дворянства. Для истории очень важны детали, – они иногда нам яснее открывают смысл происходящего, чем сами события. Екатерина начала наделять духовенство наделами земли, каждый причт имел право на 33 десятины – многие дворяне выступили за то, чтобы земли были отняты у духовенства – это подрывало дворянскую земельную монополию, ведь она давала сильную власть на местах. Когда было отменено крепостное право, дело просвещения народа взяло на себя священство – сельские священники фактически на свои скудные средства открывали повсюду школы для крестьянских детей. Однако, дворянство выступило против обучения детей в религиозном духе – священству стали чинить различные препятствия. Число таких школ резко сократилось, их стало в пять раз меньше: с 1859 до 1865 года духовенством было открыто 21 400 приходских школ, в начале 80-х годов их осталось всего 4000.

Все это углубляло трещину в народной душе – поляризация увеличивалась. Народ не понимал дворянства и его западных пристрастий; дворянство не понимало народ и его национальных особенностей. Характерно, что даже национальный язык был оставлен дворянством, то есть самый главный национальный признак. Даже в духовных школах плохо владели русским языком. «Доходило до того – пишет Флоровский, – что ученики не умели сразу писать по-русски, а должны были выражать свою мысль по латыни, а затем перевести». Духовный корень пресекался в его основании, ибо национальный язык глубже связывает человека с духовными реалиями.

Дворянство даже удалилось от народа и географически, в новую «европейскую столицу» Санкт-Петербург, чтобы здесь уже ничто не напоминало ему о его национальной принадлежности, и народ своим молчаливым осуждением не мешал бы наслаждаться жизнью. Французский, свой, в отличие от народа, язык, на котором говорило дворянство, фактически формировал нацию внутри нации, со своими обычаями, нравами и даже верой (неверием).