Война 1812 года – это внешнее разрешение внутреннего конфликта: тот же дух, который не мог сломить Россию изнутри, попытался побороть ее извне. В Отечественной войне 1812 года произошел поворот хода истории – она вызвала подъем национального самосознания – враги внутренние должны были сплотиться перед лицом внешнего врага. Россия сумела оказать сильный отпор хилиастическому духу. Хилиастический дух на время должен был затаиться – сокрыться в тайных обществах.

Через какое-то время этот дух попытался взять реванш в декабрьском восстании, но потерпел неудачу. Это сильно ослабило поляризацию, – произошел сдвиг к бытийной точке, – и народная жизнь обновилась.

Однако не будем так упрощать историю и вспомним о Божественном Промысле, о коррекции исторического процесса. Господь через противостояние этих духов удерживает отторжение от точки Бытия, связующей историю с духовным становлением человечества. Нельзя забывать о том, что в данном случае народный дух действовал в согласии с Промыслом Божиим, был бичом Божиим, с помощью которого Бог корректировал историю. О подобном действии в истории Промысла Божия святитель Феофан Затворник рассуждал следующим образом: «припомним двенадцатый год: зачем это приходили к нам французы? Бог послал их истребить то зло, которое мы у них же переняли. Покаялась тогда Россия, и Бог помиловал ее… А теперь, кажется, начал уже забываться тот урок. Если опомнимся, конечно, ничего не будет; а если не опомнимся, кто весть, может опять пошлет на нас Господь таких же учителей наших, чтобы привели в чувство и поставили на путь исправления. Таков закон правды Божией: тем врачевать от греха, чем кто увлекается к нему» [340].

Но Провиденциальный сдвиг в истории невозможен внешней коррекцией действующих сил, потому что исторический процесс – это не просто действие какого-то исторического механизма, пусть и реально существующего, а действие личностей. Механизм этот запускается свободным выбором человека, в том-то и состоит Божественная Премудрость, выраженная в Промысле, что человеческая свобода остается неприкосновенной, поэтому Бог действует в истории только через личности. И такие личности в это время были.

Только с персоналистического усилия прп. Серафима Саровского, в котором оживает традиция отцов (он есть живой свидетель исихастской традиции), с его дерзновенного подвига начинается обновление духовной жизни и выход из застоя ХVIII века. В полной мере возрождается монашеская традиция – происходит возврат к святоотеческим истокам – осмысление и духовное претворение в жизнь наследия Византийских отцов. Инициатором этого движения был прп. Паисий Величковский, который по духу очень сходен с Нилом Сорским. Паисий, не найдя руководителя в духовной жизни, открыл для себя то, что необходимо в духовной жизни, в наставлениях святых отцов. По ночам он читает книги, занимается переводами аскетической литературы. Братия, живо интересуются исследовательской работой Паисия, поэтому он каждый день проводит беседы, в которых передает открывшийся ему опыт. Те, кому он передает этот опыт, несут его дальше – так опыт переносится и в другие обители, в которых живут уже по заветам отцов-исихастов, широко пользуются наследием святых отцов. XIX век стал поистине веком духовного возрождения монашества. Ученики старца Паисия возрождали монашескую жизнь в таких обителях, как Валаамская, Саровская, Оптина, Глинская, Санаксарская, Новоезерская, Николо-Бабаевская.

Собственно, такой же исследовательской и просветительской деятельностью по возрождению святоотеческой традиции занимались святители Феофан Затворник и Игнатий (Брянчанинов). Это говорит о том, что это было общим для этой эпохи направлением духовного делания, веянием оживляющего духа. Но главное, это то, что они не только занимались таким просвещением, а и сами были активными делателями того, чему учили, – они все были аскетами-подвижниками, которые воплощали в жизнь принципы личностного делания – они занимались реальным изменением себя. Изучение наследия отцов было лишь необходимым этапом по формированию православного (правильного) сознания – они исправляли то, что было упущено прежде, ведь, «стяжатели» и старообрядцы бежали от этого, а протестантствующие формировали его неправильно (не православно). Это был подвиг изменения человека, подвиг святости – и этот подвиг не только менял святых, но и через их нравственное и духовное влияние менял историю. Так через них совершалось Промыслительное действие Бога на мир.

Выразителями традиции личностного делания становятся и деятели культуры, – русские писатели и философы. Им открывался духовный смысл, они сумели верно оценить прошлое и даже предсказать будущее. Их оценки происходящего достигали порою пророческой глубины [341]. Яркие примеры такого личностного стояния можно увидеть в творчестве Пушкина и Достоевского. Достоевский сумел еще в самом зарождении социалистических движений в России увидеть их духовное содержание. Он оценил эти течения, как социальный соблазн и бесовскую прелесть, ведущую к разрушению человека и мира. Он буквально предсказал, что социалистические идеи, воплощенные в жизнь, принесут реки крови.

Пушкин еще раньше указал на этот соблазн. За две недели до декабрьского восстания Александр Сергеевич закончил работу над «Борисом Годуновым». Этим произведением он как бы давал ответ на те вопросы, которые накануне восстания обсуждали декабристы: «Возможно ли убийство одного человека ради достижения блага всего народа? Можно ли ценою малой крови достичь социальной справедливости?» [342] Среди декабристов можно увидеть два характерных в контексте этого исследования направления. В южном обществе, по сравнению с северным, были сторонники более радикальных мер, вплоть до вооруженного восстания. Это были по большей части республиканцы, причем республиканцы, настаивавшие на диктатуре. В северном обществе было больше монархистов, не желавших пользоваться таким радикальным средством, как вооруженное восстание. Сам выбор сюжета для ответа декабристам представляется нам не случайным. Известно, что при Борисе Годунове была затея построить Соломонов храм на месте Успенского Собора. Так как масоны называли себя строителями храма Соломона, то и выбор персонажа есть косвенный намек на адресата.

Пушкин показал, что достичь социальной справедливости кровью невозможно, ибо это становится разрушительным и для того, кто совершает убийство, и для тех, кому адресована социальная справедливость. Борис погибает в муках совести, наследников убивают, народная жизнь разрушена и в духовных основах, и в материальных – кругом беззаконие, власть то в руках продажных бояр, то самозванцев. Кстати говоря, сам Пушкин не поддержал ни одну из враждующих сторон. Царя он призвал к милосердию, а восставшим показал, что их дело разрушительно.

Появились глашатаи совести из дворян, – лучшие из них осознали свое отчуждение от народа, как грех. Реформа по освобождению крестьян проводилась по инициативе верхов, – она была результатом раскаяния дворянства. Другое дело, что реформа не дала ожидаемых результатов, а скорее наоборот, – привела к неожиданным. Но нравственный мотив такого порыва был понятен всем – он помог создать ту нравственную атмосферу, в которой только были и возможны подлинные изменения. И это помогло собрать истощенные созидательные силы народа. Народ и дворянство стали ближе друг к другу. Возродилась национальная жизнь, привился интерес к русской культуре и языку. Обновилась вся культурная и государственная жизнь. Оживилась религиозная жизнь. Произведен был, наконец, перевод Библии на русский язык. Произошла реформа духовной школы. Появилась религиозная терпимость, наметилось сближение со старообрядцами. Поляризация ослабла: крайние духовные тенденции были несколько центрированы персоналистическим усилием носителей Промыслительного начала.

Возник живой интерес к русской истории, – это был поиск корней и духовных истоков народной жизни. Вообще такой устойчивый интерес к истории в XIX веке, а этот век без преувеличения можно назвать веком историзма, свидетельствует о том, что произошло движение к бытийной точке за счет победы национального духа. Но в этом же движении была и опасность смещения вообще к историческому полюсу, которое характерно для циклического духа.

Среди интеллигенции появилось настоящее увлечение философией [343]. Западная философия была подвернута очень серьезной и основательной критике со стороны русских философов. Появился интерес к внутренним проблемам – истину стали искать внутри человека. Начался поиск целостного мировоззрения.

Но это было только начало нового процесса, – это были еще только новые дрожжи, брошенные в старое тесто, в котором происходили еще старые бродильные процессы, – действие этих новых дрожжей еще было слишком слабым, чтобы начать новый бродильный процесс. Флоровский отмечал парадокс в истории XIX века: при наличии религиозного творчества – самосознание, не следовавшее за ним. Религиозное творчество было пока отвлеченным, теоретическим и элитарным – оно мало влияло на жизнь, поэтому большинство жило крайностями. В этом отношении XIX век представляет очень характерную картину: романтизм сменяется практицизмом и нигилизмом, от идеализма приходят к материализму, от материализма – к марксизму, а от марксизма – снова к идеализму. Увлечение Шеллингом сменяется увлечением Кантом и Марксом, платонизм сменяется дарвинизмом, Маркса сменяет Шопенгауэр и Ницше, а дарвинизм сменяется теософским эволюционизмом. XIX век – это век богоискательства. Дворянство ищет Его в различных прямо противоположных мистических и философских учениях. Народ в «живой» хлыстовской и сектантской вере. В шестидесятых годах резко усилился отток в сектантские движения. Искали Бога, не находя его в мертвой вере и желая обрести живую веру, но не находили Его и в чуждых учениях, и в блудной вере.

Так как персоналистическое религиозное творчество не получает воплощения, то поляризация снова усиливается. С одной стороны, дух, устремленный к вечному повторению (зацикливанию), – к стагнации, к омертвению религиозной жизни [344]; с другой, – мятежный дух самоутверждения, порождающий отвлеченный от христианской идеи бунтарской социальный активизм, своеволие, разрушающее целостность жизни и приводящее к смерти.