Пушкин еще раньше указал на этот соблазн. За две недели до декабрьского восстания Александр Сергеевич закончил работу над «Борисом Годуновым». Этим произведением он как бы давал ответ на те вопросы, которые накануне восстания обсуждали декабристы: «Возможно ли убийство одного человека ради достижения блага всего народа? Можно ли ценою малой крови достичь социальной справедливости?» [342] Среди декабристов можно увидеть два характерных в контексте этого исследования направления. В южном обществе, по сравнению с северным, были сторонники более радикальных мер, вплоть до вооруженного восстания. Это были по большей части республиканцы, причем республиканцы, настаивавшие на диктатуре. В северном обществе было больше монархистов, не желавших пользоваться таким радикальным средством, как вооруженное восстание. Сам выбор сюжета для ответа декабристам представляется нам не случайным. Известно, что при Борисе Годунове была затея построить Соломонов храм на месте Успенского Собора. Так как масоны называли себя строителями храма Соломона, то и выбор персонажа есть косвенный намек на адресата.

Пушкин показал, что достичь социальной справедливости кровью невозможно, ибо это становится разрушительным и для того, кто совершает убийство, и для тех, кому адресована социальная справедливость. Борис погибает в муках совести, наследников убивают, народная жизнь разрушена и в духовных основах, и в материальных – кругом беззаконие, власть то в руках продажных бояр, то самозванцев. Кстати говоря, сам Пушкин не поддержал ни одну из враждующих сторон. Царя он призвал к милосердию, а восставшим показал, что их дело разрушительно.

Появились глашатаи совести из дворян, – лучшие из них осознали свое отчуждение от народа, как грех. Реформа по освобождению крестьян проводилась по инициативе верхов, – она была результатом раскаяния дворянства. Другое дело, что реформа не дала ожидаемых результатов, а скорее наоборот, – привела к неожиданным. Но нравственный мотив такого порыва был понятен всем – он помог создать ту нравственную атмосферу, в которой только были и возможны подлинные изменения. И это помогло собрать истощенные созидательные силы народа. Народ и дворянство стали ближе друг к другу. Возродилась национальная жизнь, привился интерес к русской культуре и языку. Обновилась вся культурная и государственная жизнь. Оживилась религиозная жизнь. Произведен был, наконец, перевод Библии на русский язык. Произошла реформа духовной школы. Появилась религиозная терпимость, наметилось сближение со старообрядцами. Поляризация ослабла: крайние духовные тенденции были несколько центрированы персоналистическим усилием носителей Промыслительного начала.

Возник живой интерес к русской истории, – это был поиск корней и духовных истоков народной жизни. Вообще такой устойчивый интерес к истории в XIX веке, а этот век без преувеличения можно назвать веком историзма, свидетельствует о том, что произошло движение к бытийной точке за счет победы национального духа. Но в этом же движении была и опасность смещения вообще к историческому полюсу, которое характерно для циклического духа.

Среди интеллигенции появилось настоящее увлечение философией [343]. Западная философия была подвернута очень серьезной и основательной критике со стороны русских философов. Появился интерес к внутренним проблемам – истину стали искать внутри человека. Начался поиск целостного мировоззрения.

Но это было только начало нового процесса, – это были еще только новые дрожжи, брошенные в старое тесто, в котором происходили еще старые бродильные процессы, – действие этих новых дрожжей еще было слишком слабым, чтобы начать новый бродильный процесс. Флоровский отмечал парадокс в истории XIX века: при наличии религиозного творчества – самосознание, не следовавшее за ним. Религиозное творчество было пока отвлеченным, теоретическим и элитарным – оно мало влияло на жизнь, поэтому большинство жило крайностями. В этом отношении XIX век представляет очень характерную картину: романтизм сменяется практицизмом и нигилизмом, от идеализма приходят к материализму, от материализма – к марксизму, а от марксизма – снова к идеализму. Увлечение Шеллингом сменяется увлечением Кантом и Марксом, платонизм сменяется дарвинизмом, Маркса сменяет Шопенгауэр и Ницше, а дарвинизм сменяется теософским эволюционизмом. XIX век – это век богоискательства. Дворянство ищет Его в различных прямо противоположных мистических и философских учениях. Народ в «живой» хлыстовской и сектантской вере. В шестидесятых годах резко усилился отток в сектантские движения. Искали Бога, не находя его в мертвой вере и желая обрести живую веру, но не находили Его и в чуждых учениях, и в блудной вере.

Так как персоналистическое религиозное творчество не получает воплощения, то поляризация снова усиливается. С одной стороны, дух, устремленный к вечному повторению (зацикливанию), – к стагнации, к омертвению религиозной жизни [344]; с другой, – мятежный дух самоутверждения, порождающий отвлеченный от христианской идеи бунтарской социальный активизм, своеволие, разрушающее целостность жизни и приводящее к смерти.

Опять эти два духа, несмотря на внешнюю вражду, сходятся в своем стремлении к смерти. Но их видимая вражда создавала ложную антихристианскую альтернативу – от мертвой веры в Бога бросались к «живой», деятельной вере в прогресс. Характерно в этом смысле, что первые марксисты и большинство разночинцев были семинаристами. Это примеры того, с какой легкостью эти поляризованные течения переходят одно в другое. И очень трудно понять какое тяготение, в данный момент дальше уводит от Жизни, от веры в Бога живых, а не мертвых. В.А. Жуковский писал по этому поводу: «В Германии от самотолкования произошло безверие, у нас от нетолкования происходит мертвая вера, почти что безверие. И едва ли мертвая вера не хуже самого безверия. Безверие есть бешеный, живой враг; он дерется, но его можно одолеть, победить убеждением. Мертвая вера есть труп. Что можно сделать из трупа» [345]. Атеизм был поляризованной (компенсаторной) реакцией на такую мертвую веру.

«Воинствующее безбожие, – писал Бердяев, – есть расплата за рабьи идеи о Боге».

Может быть, именно по причине омертвения веры, отдаления официозного синодального «иосифлянства» от насущных проблем времени (выход из истории), по причине равнодушия к проблемам христианской культуры такую популярность получили социалистические идеи, и стал возможным хилиастический соблазн. Тогда необходимо было богословское решение о влиянии Церкви на культуру и социальный процесс, но социальная концепция Церкви была написана только в конце ХХ-го века.

Основной вопрос

XIX века