Ибо там будет сказано не одно: «отыдите... проклятии...», но и другое: «приидите, благословеннии...» и последнее прежде первого. Надобно только, помышляя о Суде Божием, так устроить жизнь свою, чтоб не попасть ошуюю, к козлищам, а одесную, к овцам. А для сего что нужно? Заповеди Божий испол­нять со всею ревностию, а если в грехи какие впадем, каяться о том и плакать, постоянно уго­варивая душу свою такими песнями церков­ными: «Живущи на земли, душе моя, покайся: персть (прах)

во гробе не поет, прегрешений не избав­ляет. Возопий Христу Богу: «Сердцеведче, согреших, прежде даже не осудиши мя, помилуй мя». Доколе, душе моя, пребываеши в прегрешениих? Доколе приемлеши покаяния преложение? Приими во уме Суд грядущий и возопий Господу: "Сердцеведче, согреших, прежде даже не осудиши мя, помилуй мя"» (Тропарь, глас 3, по 3-й кафисме Псалтири).

«Душе, покайся прежде исхода твоего, Суд неумытен (беспристрастен) грешным есть и нестерпимый. Возо­пий Господу во умилении сердца: "Согреших Ти в ведении и не в ведении, Щедрый, молитва­ми Богородицы ущедри и спаси мя"» (Тропарь, глас 7, по 4-й кафисме Псалтири). Аминь.     В НЕДЕЛЮ СЫРОПУСТНУЮ (Основное чувство сердца есть грусть: природа наша плачет о потерянном рае)

  Нынешний день Святая Церковь посвя­щает воспоминанию падения прароди­телей наших, и вы слышали, какие жа­лобные сетования влагает она в уста изгнанных из рая и сидевших прямо против него праотцев наших! Так живо было тогда чувство потери: рай был в виду и из него, может быть, доноси­лись благоухания цветов и дерев, напоминавших о блаженной жизни, которую так недавно вку­шали они в невинности.

Нельзя было не сето­вать праотцам нашим. Но то было сетование не Адама и Евы; но сетовала природа человеческая падшая! Все си­лы души и все части тела издавали плач. Праро­дители передавали его только словом сетовав­шей вместе с ними твари и будущему потомству. С той минуты сетование, плач и грусть сродни­лись с природою человеческою и стали состав­лять основной тон наших сердечных чувств и расположений.

И кто из потомков первозданно­го, наследников падшей природы человеческой, не засвидетельствует сего собственным опытом? В самом деле, мы любим повеселиться, но что значит, что, после самого полного веселия, душа погружается в грусть, забывая о всех утехах, от которых пред тем не помнила себя? Не то ли, что из глубины существа нашего дается знать душе, как ничтожны все эти увеселения срав­нительно с тем блаженством, которое потеряно с потерею рая.

Мы готовы радоваться с радую­щимися, но, как бы ни были разнообразны и велики предметы радостей человеческих, они не оставляют в нас глубокого следа и скоро за­бываются. Но если увидим мать, плачущую над умершим сыном, единственною своею опорою, или жену, раздирающуюся над могилою люби­мого мужа, скорбь глубоко прорезывает душу нашу и слово и образ сетующих неизгладимы­ми остаются в памяти нашей.

Не значит ли и это, что скорбь ближе и сроднее нам, нежели ра­дость? Вы слушаете пение или музыку; прият­но, конечно; отзываются в душе веселые тоны, но они скользят только на поверхности ее, не оставляя заметного в ней следа, между тем как тоны грустные погружают душу в себя и надол­го остаются ей памятными. Спросите путешест­венника, и он скажет вам, что из множества виденного выдаются из-за других у него в голове, преимущественно, такие предметы и места, кото­рые погружали его в грустную задумчивость.

Этих примеров достаточно, кажется, в пояс­нение той мысли, что основное чувство нашего сердца есть грусть. Это значит то, что природа наша плачет о потерянном рае и, как бы мы ни покушались заглушить плач сей, он слышится в глубине сердца, наперекор всем одуряющим ве­селостям, и понятно говорит человеку: «Пере­стань веселиться в самозабвении; ты, падший, много потерял: поищи лучше, нет ли где способа воротить потерянное?

» Один язычник подслушал сей плач души человеческой и вот в какое иносказание облек он свою о том мысль! Какой-то мудрец старых лет ходил в уединенном месте, погруженный в размышление о судьбах человечества. Из сей задумчивости он выведен был вопросом: «Ты, верно, видел его? Скажи, куда пошел он; я уст­ремлюсь вслед него и, может быть, настигну его». Обратившись, мудрец увидел девицу.

На ней была одежда царских дщерей, но изношенная и изорванная. Лицо ее было мрачно и загорело, но черты его показывали бывшую некогда высо­кую красоту. Осмотрев странницу, мудрец спро­сил ее: «Что тебе нужно?» Она опять повтори­ла: «Ты, верно, знаешь его, скажи, где и как мне найти его?» — «Но о чем это говоришь ты?» — сказал мудрец. «Ты разве не знаешь об этом,— отвечала дева. — Охма!

А я думаю, что нет чело­века, который бы не знал о горе моем». Мудрец с участием спросил ее: «Скажи, в чем горе твое, и, может быть, я придумаю, как пособить тебе». — «Подумай и пособи,— отвечала она.— Вот что я скажу тебе. Я была в стране светлой, испол­ненной радости. Мне было там хорошо, как хо­рошо! Готовился брак... Жених мой, не помню черт лица его, был неописанной красоты... Уж все почти я забыла...

но помню, что все уже было готово к браку, как вот кто-то пришел и говорил мне такие сладкие речи... Потом дал мне что-то выпить. Я выпила и тотчас впала в беспамят­ство или заснула. Проснувшись, — ах, лучше бы мне не просыпаться никогда! — проснувшись, я нашла себя на этой земле мрачной и душной. Где девалось то мое светлое жилище? Где мой жених и его радостные очи, я того не знала.

На первых порах я только бегала в беспамятстве туда и сюда, рвала на себе волосы и била себя в перси от сильной муки, томившей душу мою. Успокоившись немного, я решилась искать по­терянное... И вот сколько уже времени хожу по земле и не нахожу того, «егоже возлюби душа моя» (Песн.1,6). Днем спрашиваю солнце, а ночью луну и звезды, каждые сутки обходя кругом землю: «Не вида­ли ль вы где того, кого ищет душа моя?» И они не дают мне ответа...