2. 6. 3. Попытка систематизации гносеологических представлений БЦ.

Вероучение БЦ подобно «окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты» (Мф.23,27). Идеологи секты пытаются закамуфлировать оккультно-гностическое содержание «марианской» догматики ссылками на Священное Писание и православное Предание, упоминанием авторитетных святоотеческих имен (преподобных Иоанна Дамаскина, Нила Сорского, Серафима Саровского, праведного Иоанна Крондштатского и др.) или богословов (епископа Вениамина (Милова), Вл. Лосского), однако все эти ссылки представляют собой не более, чем фиговый лист, который не в состоянии прикрыть омерзительную наготу антихристианской основы этого учения. Тексты «откровений» не просто излагают какие-то еретические идеи, отрицающие Истину Христову, их основной принцип – это самоотрицание. «Марианская» проповедь – это «вечный бой», постоянная «невидимая брань» с воображаемым противником, причем ярлык с надписью «враг» постоянно перевешивается. Сперва врагами были коммунисты, потом матери, позже тибетские махатмы, масоны, литераторы и художники, New Age, знаки зодиака и пр. Через время все они оказывались «друзьями и верными слугами Марии». Пожалуй, единственным постоянным врагом Береславского являются «фарисеи» (т. е. православные). Причем зачастую в ход идет откровенная клевета на Церковь. Но здесь следует учесть, что для «пророка» главное заключается не в имени объекта его «праведного» гнева, а в самом гневе, в самом обличительном пафосе его речей. Ему нужен повод для того, чтобы вылить на слушателя очередную порцию собственной злобы. Подлинный враг Береславского – он сам! Его alter ago! Он как бы гоняется за собственным хвостом. Характерно, что, обличая своего очередного виртуального врага, лжепророк приписывает ему свои же собственные мысли (он порой высказывает их в той же книге через пару страниц), которые как раз и являются объектом его нападок. Кстати Береславский это косвенно признает, когда заявляет: «В осуждающего входят бесы, которых обличает он в другом. И если зло на кого держите, то установлена прямая связь, по которой все грехи ненавидимого вами переходят на вас». Поэтому не стоит удивляться тому, что, обвиняя православных в размывании Православия, Береславский сам следует по этому пути.

«У дьявола все противоположно», – заявляет ересиарх, однако при этом не разъясняет, относительно чего противоположно. Призывая к отказу от каких бы то ни было формальных норм (догматов, канонов), Береславский окончательно выбивает почву из под ног своих адептов и низводит в их души страшную всеразрушающую силу («Все вражьи силы сметаются, когда Я говорю. Сметаются горы, всё сметается, когда Я говорю»). Это опрокидывание и разрушение всего и вся как раз является целью постмодернистской антисистемы. «В лоне такой культуры, вносящей в сознание хаос и дезориентацию, начинают возникать и накапливаться анонимные, не укорененные в человеке стандарты мышления. Эта ситуация, когда человек оказывается отчужденным от подлинных ценностей, христианской культуры, приводит к тому, что он остается вообще без таковых. У него не остается и никаких убеждений, никакой “почвы”. В соответствии с духом времени он считает все традиционные идеи, нормы и институты ложными или по крайней мере “отжившими”. Но у него нет никаких верований, которыми он мог бы их заменить. Он хватается за множественные обрывки псевдоидей, опустошенных законов и просто суеверий, создавая по собственному “образу и подобию” соответствующих “богов” и окружая их системой соответствующих ритуалов».

Итак, что же предлагает «пророк» взамен «устаревшего» христианства? Ничего нового, ни одной оригинальной идеи. Пользуясь его же собственным язвительным определением, это – «бездарный евнушковый эклектизм домашней библиотечки». Именно «евнушковый», т. е. абсолютно бесплодный, безжизненный. И в этом нет ничего удивительного, т. к. в эклектизме, как писал Л.А. Тихомиров, нет и не может быть «никаких новых источников вдохновения».

III. РЕЛИГИОЗНАЯ ПРАКТИКА

3. 1. Литургика.

3. 1. 1. «Внешнее» и «внутреннее».

Стремление «богородичников» к стиранию всех канонических форм церковной жизни не могло не коснуться и литургики. Идеологической предпосылкой для пренебрежительного отношения к богослужебной форме послужило учения о сердце как «духовном центре человека». Развивая это учение, Береславский смещает все акценты с «внешнего» на «внутреннее»: «Ныне упраздняются храмы внешние и печати прежних храмов переносятся в сердца, ибо близится век, когда сокровенные тайны станут явью пространственной, а нынешнее видимое временно-пространственное переживание мира исчезнет Да причаститесь в Духе и растворитесь в Божественной Полноте, так что не различите внешнего и внутреннего и не найдете, где кончается сердце и начинается мир, ибо все сольется в одно целое, славящее Бога!». «Се Церковь невидимая, Церковь сердца, – именно о ней было сказано, что не одолима адскими вратами. И не было никогда иной Церкви, кроме внутренней! Не есть ли внешний храм проекция внутреннего? Я говорю только о внутреннем, пекусь о храмах сердца». В духе этого подхода сама ценность литургического действа становится весьма сомнительной. «Литургии» как «общему делу» противопоставляется индивидуализм «частной» виртуальной реальности: «Все таинства церковные имеют тайнодейственное выражение в храме внутреннего человека, в сокровище пути. И брак и евхаристия, и исповеди, и освящение, и рукоположение, и крещение. Ибо не есть ли чаяние о Духе огненном – крещение кровью? Не есть ли близость Сына Божия – Евхаристия внутренняя? И сердце, распятое Иисусу – исповедь непрерывная, а обретший дарование Духа – священник храма внутреннего, рукоположенный во иереи во Святом Граде? Не составляет ли духовный Брак цели подвижничества? Домостроительство – утешительную миссию Церкви, а поставление печатей Духа на чело не есть ли тайное соборование?».