А об аде есть слово самого Христа: Идите от Меня, проклятые, огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его (Мф 25:41). «Я Царство готовил вам, – говорит Христос, огонь же не вам, но дьяволу»975.

Ад – для дьявола, а, значит, не для людей. Это и страшно: оказаться в принципиально бесчеловечном мире. В мире, где человек не принимается в расчет. В мире, где ничто не узнаваемо, не познаваемо, не контролируемо. Ты ничего не можешь изменить. Все безымянно. Все – ненаше. И все не «нас ради человек и нашего ради спасения». Тут уж даже комарам и паукам обрадуешься – хоть чтото знакомое…

Так что не стоит переносить человеческие представления (пусть и кошмарные) в мир принципиально бесчеловечный. Оттого и нет в Церкви догматизированного описания адских мук. В святоотеческом учебнике догматики – труде преподобного Иоанна Дамаскина – просто нет главы «ад». И сказано об этом состоянии святым Иоанном лишь одно предложение: «Дьявол и демоны его, и человек его, т. е. антихрист, нечестивые и грешники будут преданы во огонь вечный, не вещественный, каков у нас, но такой, какой знает один Бог» (Точное изложение православной веры 4, 27).

Наверно, кроме богословов, нет на земле другой такой профессии, представители которой настолько не стесняются говорить «не знаем». Ад – это тайна в квадрате, ибо понять ее можно, лишь прикоснувшись к другой тайне – тайне Рая976. «Лишение царства – это наказание лютее огня. Лишение небесной славы есть мучение более жестокое, нежели геенна. Этого нельзя представить в слове: мы ведь не знаем и блаженства вечных благ»977.

Тьма внешняя (Мф 8:12) – внешняя по отношению к человеческому нынешнему опыту. Говоря философским языком – трансцендентная. А на славянском языке – кромешная. Ты оказываешься кроме человеческого мира. Он может быть видим из тех «пространств». Но уже невозможны никакие действия, могущие нас вернуть в мир Бога и людей.

Но сейчас разговор не о догматике, а о миссии. Икона Страшного суда – миссионерскопедагогическая находка. Да, огрубляющая церковную веру, но как видим на примере славянских князей, действенная.

Вопрос в том, что сегодня реакция людей на подобную икону оказывается совсем не той, на которую мог бы рассчитывать миссионер.

В1988 году в новом зале Третьяковской галереи работала прекрасная выставка древнерусской иконы. Тут были и рублевские иконы, и Владимирская Богоматерь. Но на выходе из этого огромного зала висела гигантская икона Страшного Суда. Икона XVII века. С художественной точки зрения ну никак не сопоставимая с иными творениями русской кисти, представленными на этой выставке. Тем не менее гиды обязательно минут на 15 задерживали все группы у этой иконы, чтобы рассказать об адских муках… Это была форма утонченной атеистической пропаганды: после светлых впечатлений от рублевских ликов нужно было дезинфицировать умы от «религиозной заразы», а для этого надо было испугать людей, сказать им нечто отталкивающее от Церкви. Мол, в такой вот примитив верят христиане – в червей и сковородки. Поверишь с ними – и будешь вот с таким страхом жить. Так что благодари советскую власть за то, что она избавила тебя этого кошмара…

Так что сегодня лучше не воспроизводить некогда успешный прием наставников князей Бориса и Владимира. Есть в Церкви другие иконы, которые смогут показать не чего мы боимся, а на что мы надеемся и что мы любим в нашей вере…

Если же искать новые педагогикомиссионерские образы для описания ада – то вот один из них:

«Один из моих новых соседей, Стейси, хочет написать историю про космонавта. В этой истории космонавт носит скафандр, который сохраняет ему жизнь благодаря замкнутому синтезу. Космонавт работает на орбитальной станции, когда происходит авария и его выбрасывает на орбиту Земли, где он болтается остаток своей жизни, вращаясь вокруг земного шара. Стейси говорит, что его история – это то, каким он представляет себе ад, место, где человек находится в совершенном одиночестве и заброшенности, в отсутствии остальных людей и Бога. После того как Стейси рассказал мне свою историю, она не выходила у меня из головы. Я думал о ней, представляя себя смотрящим из крошечного сферического шлема на голубую Землю, пытаясь дотянуться, добраться до нее, протягивая к ней перчатку скафандра, гадая, там ли еще мои друзья. В своем воображении я мог взывать к ним, пытаясь докричаться, дозвониться, связаться по рации, но звук распространялся лишь внутри шлема, отражаясь от купола. И вот шли годы, и шлем заполнялся отросшими волосами, которые, постепенно спадая на лоб и давя со всех сторон, окончательно скрыли от меня единственное, что было доступно, – панораму Земли. Ведь я не мог убрать их в сторону – люди, конструировавшие скафандр, не предусмотрели этого. Хотя предусмотрели витальный цикл – и такой аппарат мог работать бесконечно, питаясь солнечным теплом. Вот что такое одиночество, в земле или над нею. Итак, Земля в первые два года медленно исчезала за завесой волос, откуда пробивался лишь слабый свет. И вот пришло время, когда я уже не мог определить, там, в космосе, сплю я или бодрствую, находясь гдето между сном и явью. Мысли смешались, поскольку не было никого рядом, даже присутствия человеческого голоса, чтобы напомнить мне о реальности. Лишь пихнув себя в бок и почувствовав боль, я мог догадаться, что еще на этом свете. В течение десяти лет дышать становилось все труднее изза разросшихся волос. Через десять лет я уже едва переводил дыхание. Борода опутала лицо, стала забиваться в рот и беспрерывно щекотать нос. В космосе я забыл, что я человек. Я не знал, кто я: призрак или какоето создание жутких демонов»978.

– Какието страницы истории миссии все же стоят дополнительного изучения?

– Конечно. Интересные подробности могут открыться, если исследователь отложит в сторону тома по истории Церкви, возьмется за светские источники, выйдет за пределы привычного нам византийского мира и начнет собирать свидетельства о крещении европейских варваров.

Вот, например, норвежская версия их обращения в христианство – она изложена в «Саге об Олаве Трюггвасоне», созданной исландским монахом Оддом Сонррасоном около 1190 года, в «Большой саге об Олаве Трюггвасоне», созданной около 300 года.