*Ин. 3, 18.

Детский сад

Наш старший брат Андрей не выдержал в детском саду и одного дня. Устрашённые его непрерывными слезами родители водворили мальчика в родные пенаты, сдав на поруки бабушке Любови, которую мы, трое внуков, звали просто Булей.

Нам же, близнецам, было легче сносить систему «коллективного воспитания», потому что надолго мы не расставались друг с другом никогда. Безусловно, пребывание в садике (как и ранее в яслях) не приглушало тоски по дому и домашним. Выражалось это в надолго запомнившихся бабушке причитаниях внуков, которые висли на её руках по пути домой.

«Буля-я-я... Ты знаешь, в садике всех кормят, а нас с Тёмочкой ни-и-и-кто не кормит...», – изливал свои не лишённые лукавства ламентации Митенька. Затем песнь подхватывал Тёмочка, с детства отличавшийся умением поддержать патетический тон: «Бу-у-ля, в садике всех детей ца-а-луют, а нас с Митенькой ни-икто не ца-а-а-лует...»

Очень любившая нас бабушка не сразу разгадала этот экспромтом поставленный спектакль. Но едва лишь уразумела драматическую игру внуков-близнецов, как тотчас успокоилась, дивясь, с доброй усмешкой на лице, нашему умению бить на жалость и сострадание. Получив от Були новую порцию тёплой, как только что испечённый хлеб, любви, мы, ободрившись и словно почувствовав крылья за спиной, пускались наперегонки по длинной заасфальтированной дороге.

Она вела от Новых Черёмушек к улице Красикова, где мы и жили в доме для научных работников.

О, эта злополучная дорога!.. Дело в том, что в середине поперёк её проходила какая-то труба, по неизвестным причинам не спрятанная строителями в землю. Митенька, более рослый и крупный мальчик, всегда первенствовал в соревновании и, перепрыгнув через трубу, лишь набирал скорость, оставляя меня далеко позади. Я же, изо всех сил стараясь догнать брата и со скорбью взирая на его удалявшуюся спину (до сих пор не люблю соревнований)

, умудрялся не заметить препятствие и задевал его ногой. Таких случаев было два или три! Сокрушительное падение! Спасала меня лишь гуттаперчивость, присущая детскому возрасту. Дело обходилось без переломов. Но всё же разодранные в кровь ладони и коленки, разбитый нос оставались красноречивыми свидетелями поражения.

Кое-как я ковылял по направлению к дому, смешивая солёные слёзы, обильно струившиеся из глаз, с кровью, которую беспрестанно утирал рукавами. Я плакал от обиды на Митеньку, на трубу, на неуклюжесть, а собственное жалобное поскуливание только добавляло горечи и умножало рыдания.

Но вот, наконец, и дом, квартира на пятом этаже под номером сорок пять. На помощь поспевала бабушка, которая, увидев мою в очередной раз расквашенную физиономию, с причитанием и словами утешения заводила в ванную... Это я запомнил навсегда!

Струя тёплой воды и ласковые, чудесные бабушкины руки, бережно омывавшие мои раны... Они, казалось, имели силу останавливать кровь и снимать боль. С каждым прикосновением Булиных рук делалось спокойнее и мирнее на душе. Беспричинная обида на вселенную уходила в раковину вместе с омытой кровью. Любовь, врачующая и душу, и тело, воскрешала целостность бытия, возвращая миру его красоту и гармонию. Детство вновь становилось золотым...

Не так ли Небесный Отец, выбежав навстречу Своему сыну, иждившему* наследство «на стране далече»**, обнимал его и целовал без единого слова попрёка и осуждения! Не так ли милосердный самарянин возливал елей на израненного разбойниками путника, «едва жива суща»***?

О животворная сила любви! Когда ты действуешь и даёшь осязать себя, то все слова оказываются лишними. К чему теоретические доказательства, если ты сама являешь себя в жертвенном, бескорыстном служении каждому, кто ищет тебя, верит тебе и плачет до тех пор, покуда ты не придёшь к нему?