Сколько прошло времени, сказать трудно: вероятно, не меньше часа.

Как чувствует себя труженик, который, не разгибая спины под палящим солнцем, честно выработал свою норму? Не с пустыми руками я возвращался к дорогой Буле, распираемый чувством самоудовлетворения! Я старался издалека разглядеть её тент сквозь заросли ботвы, застившей мне очи. Помню, как гордо я, «передовик сельского хозяйства», вышагивал между телами загоревших дачников, которые приподымались от удивления и пристально смотрели мне вослед… А вот и бабушка!

Растревоженная не на шутку, уже накинув ситцевый халатик, она с недоумённым взором встречала своего милого внучка. «Буля, Буля, посмотри, что' я принёс тебе в подарок!» – голосом, звеневшим от радости, я приветствовал любимую бабушку. Её лицо вытянулось и стало буквально серым, тем паче что вокруг нашего зонта собралось уже немало любопытствующих лиц, прекрасно осведомлённых, откуда Тёмочка принёс всё это богатство.

Дальнейшее расследование «преступления»* тотчас низринуло меня с мысленного пьедестала…

Бедная наша бабушка! Сколько подобных неприятностей мы, глупые внуки, ей доставляли, сами того не желая! Как быстро раскаивались в содеянном и как быстро становились участниками новых, столь же незавидных приключений! Конечно, бабушка делала скидку на неразумие возраста и не наказывала нас строго. До корней волос прогретые её милующей любовью, мы, братья, были вполне дружелюбны, и наши размолвки никогда не доходили до взаимного озлобления.

С детства нас приучили делить всё поровну, особенно съестное… Пытливым оком каждый наблюдал, чтобы справедливость ни в чём, даже

------------

*Сейчас, впрочем, понимаю, что соделанное мной скорее было достойной похвалы прополкой, а не хищением колхозной моркови.

в малом, не была нарушена Выданное на руки сразу съедалось без остатка, чему способствовал всегда хороший аппетит растущих организмов. Самым обидным было для нас уличение в чрезмерной запасливости и бережливости, | которая обыкновенно откладывает «вкусненькое» «на чёрный день». Как-то бабушка распределила между нами свежие яблоки, купленные с рук у приезжего торговца.

Каждый из трёх братьев, получив по три яблока, принялся за дело, аппетитно вгрызаясь молодыми (молочными у нас с Митенькой) зубами в сочную мякоть. Нелёгкая попутала меня спрятать оставшиеся два яблока в свою постель, поближе к стенке, – на грядущий вечерок… Но можно ли сокрыть что-либо от единоутробного? Едва лишь, подобно хомяку, я забрался вечером в свою норку и стал угрызать плоды, как внезапно подкрался Митенька и одним рывком сдёрнул с меня одеяло!

Обнажились мои запасы, безмолвные обличители попранной «корпоративной братской этики»… Уставив на меня указательный палец, Митенька закричал душераздирающим голосом: «Би-ри-гун, би-ри-гун, би-ри-гун!». Это было невыносимо обидно и позорно, потому что подлинное мальчишеское благородство состояло в противоположном: слопать всё и сразу, без остатка, по-евангельски предоставив завтрашнему дню позаботиться о себе самом…

Но   вернёмся   к   наказаниям. Помню очередной наш «подвиг», который вынудил Булю прибегнуть к самым экстренным мерам, и всего лишь один раз за всё наше счастливое детство. Мы с Митенькой в отсутствие бабушки распустили дореволюционную салфетку из бисера, сделанную руками нашей прабабушки Александры Михайловны   Глебовой   и   поэтому представлявшую для бабушки величайшую драгоценность.

Вне себя от негодования она торжественно объявила, что будет нас пороть, и повелела «преступникам» лечь на диван, обнажив самые мягкие места. Мы с Митенькой (окаянные!), заливаясь смехом, сдёрнули штанишки и повалились на кровать, улегшись рядом, как две барабульки. Бабушка, с трудом найдя ремешок в платяном шкафу, неумело взмахивала им, так что орудие наказания более скользило по обнажённым ягодицам, нежели ударяло по ним.

Наш ребячий смех от этого только возрастал. Не умевшая долго гневаться бабушка вскоре опустила ремень, ограничившись словесным выговором несносным проказникам. Разрешите, дорогие друзья, предать письменам тот поэтический опус, который Тёмочка сходу сочинил и тут же выдал его изумлённой бабушке: Митенькина попочка подушечки мягчей, Тёмочкина попочка твёрже кирпичей!