была дома и готовила для нас обед. Раздевшись, но не расставшись  с  несчастными шишечками, мы проследовали на кухню с выражением некоей таинственности на лицах. Кажется, я напевал себе под нос какую-то мелодию, которая должна была передать состояние полнейшей беззаботности и довольства жизнью. Наступила       секунда молчания…

– Мама, – выдавил я, – а мы тебе пода-а-рок принесли…

– Подарок? Какой подарок?

– Шишечки…

– Какие шишечки?! Покажите! Где вы их взяли?

– Н-нашли…

С этими словами мы оба разомкнули влажные от пота пальцы, и на ладонях наших явились шишечки, вовсе не такие неотразимые, какими они глядели на нас с прилавка.

До сих пор я вспоминаю мамино лицо и глаза, превратившиеся в очи. Они потемнели, как морская пучина при непогоде. Светлое, радостное выражение стало пронзительно строгим, отчуждённо спокойным…

– И вы МОИ дети?! – выдохнула мама, как будто отрекаясь от двух воришек и лгунишек.

Трудно описать, что с нами произошло в ту же секунду… Мы мгновенно заплакали навзрыд, а шишечки выпали из ослабевших рук, разбившись на десятки осколков у нас под ногами.

– Мама, мамочка-а-а!

С воплем мы бросились к маме, интуитивно чувствуя, что в её тёплых объятиях оживут наши похолодевшие от ужаса души, а от жарких рыданий расплавятся и исчезнут осколки греха, вонзившиеся и проникшие в самую глубь наших сердец. В отличие от женщины из хрестоматийного рассказа Носова «Огурцы», отсылавшей согрешившего сынка на растерзание к старику-огороднику, мама не оттолкнула нас тогда от себя. Она плакала вместе с нами.

Не принимая на дух нечестности и лжи, мама крепко прижимала грешных человечков к себе, как будто желая защитить детей от зла, воровским образом посягнувшего на их невинность и сердечную чистоту. Вместе с разбившимися вдребезги шишечками грех воровства рассыпался в прах и обратился в небытие…

Сколько себя помню, с тех пор я всегда отводил глаза от чужого. Одно воспоминание об обольстивших нас шишечках жгло душу изнутри и годы спустя. Как этого достигла наша мама? В чём был безусловный успех её обращения с нами? Не знаю. Помню только её глаза, взор, из которого исходила вечная правда, карающая своей отчуждённостью, как порок, так и нас, подпавших под гибельную власть порока.

Помню животворное тепло её милующих объятий, которые широко раскрылись для детей, в единочасье отрёкшихся от греха – раз и на всю последующую жизнь.

В завершение скажу, что первым признанием на моей первой исповеди, принесённой уже в студенческие годы, был назван грех воровства, отлучающий от Бога и Его благодати.

– Украл в семилетнем возрасте ёлочную игрушку – шишечку в магазине самообслуживания.

– Бог простит тебя, – изрёк священник.

О шишечке с золотым наконечником, взятой Митенькой, я умолчал. Ведь каждый должен каяться в своих собственных грехах.