До сих пор я вспоминаю мамино лицо и глаза, превратившиеся в очи. Они потемнели, как морская пучина при непогоде. Светлое, радостное выражение стало пронзительно строгим, отчуждённо спокойным…

– И вы МОИ дети?! – выдохнула мама, как будто отрекаясь от двух воришек и лгунишек.

Трудно описать, что с нами произошло в ту же секунду… Мы мгновенно заплакали навзрыд, а шишечки выпали из ослабевших рук, разбившись на десятки осколков у нас под ногами.

– Мама, мамочка-а-а!

С воплем мы бросились к маме, интуитивно чувствуя, что в её тёплых объятиях оживут наши похолодевшие от ужаса души, а от жарких рыданий расплавятся и исчезнут осколки греха, вонзившиеся и проникшие в самую глубь наших сердец. В отличие от женщины из хрестоматийного рассказа Носова «Огурцы», отсылавшей согрешившего сынка на растерзание к старику-огороднику, мама не оттолкнула нас тогда от себя. Она плакала вместе с нами.

Не принимая на дух нечестности и лжи, мама крепко прижимала грешных человечков к себе, как будто желая защитить детей от зла, воровским образом посягнувшего на их невинность и сердечную чистоту. Вместе с разбившимися вдребезги шишечками грех воровства рассыпался в прах и обратился в небытие…

Сколько себя помню, с тех пор я всегда отводил глаза от чужого. Одно воспоминание об обольстивших нас шишечках жгло душу изнутри и годы спустя. Как этого достигла наша мама? В чём был безусловный успех её обращения с нами? Не знаю. Помню только её глаза, взор, из которого исходила вечная правда, карающая своей отчуждённостью, как порок, так и нас, подпавших под гибельную власть порока.

Помню животворное тепло её милующих объятий, которые широко раскрылись для детей, в единочасье отрёкшихся от греха – раз и на всю последующую жизнь.

В завершение скажу, что первым признанием на моей первой исповеди, принесённой уже в студенческие годы, был назван грех воровства, отлучающий от Бога и Его благодати.

– Украл в семилетнем возрасте ёлочную игрушку – шишечку в магазине самообслуживания.

– Бог простит тебя, – изрёк священник.

О шишечке с золотым наконечником, взятой Митенькой, я умолчал. Ведь каждый должен каяться в своих собственных грехах.

Любовь

Любовь вложена в нас Создателем, Который соделал её главным свойством и одновременно потребностью каждой разумной человеческой души.

Она посетила меня в первом, а может быть, во втором классе, вместе с появлением (зачислением в школьный коллектив) стройной, худенькой девочки, имя которой до сих пор хранит моя память. Марина Марфунина… Её огромные, чистые глаза смотрели на мир спокойно и выразительно. Кроме этих невинных очей, я помню ангельский голос, который, собственно, и стал предметом моей любви.

Может быть, я был слишком мал и прост, чтобы размышлять над пришедшим ко мне чувством и над тем, как его именовать. Очевидно только, что оно не внесло дисгармонии в детское сердце и не было причиной какого-либо страдания. Напротив, это чувство наполняло душу и раскрывало её навстречу чему-то идеальному, чистому и прекрасному…

До сих пор вспоминаю, как я окрылялся и воспарял умом над обыденной школьной действительностью во время исполнения Мариной одной песни! Эту песню знают все, чьё детство пришлось на 60–80-е годы ХХ столетия.

«С чего начинается Родина?..» – вот её название и начальные слова. Не уверен, что меня интересовало содержание последующих строк, вполне выдержанных в духе советского времени. Однако сама мелодия, как будто стрелой уходящая к небесам, оказывала чудное воздействие на мою отроческую душу. Может быть, в этом был виноват девственный голос Марины, мгновенно умягчавший сердце и приводивший в движение все его сокровенные струны?..

Едва лишь она начинала петь (а это бывало вовсе не часто), я забывал всё и вся вокруг себя, взирая на девочку как на «гения чистой красоты», спустившегося к нам из горнего, лучшего мира. Песня оканчивалась, но исполнительница ещё секунду стояла перед нами неподвижно, словно сотканная из грации, тихости и той сладостной печали, которая именуется любовью к Родине...