У служителя ведомства уже не было в арсенале ни слов, ни мыслей, чтобы продолжать словесную дуэль. Он замолк… думаю, только потому, что в глазах доблестной Були не увидел никакого страха.

На такой-то яблоньке выросли достойные плоды. Действительно, и моей маме свойственна эта исконно русская честность и правдивость, неумение идти на компромисс; таков был и Митенька, всегда, по тому же свойству души, оказывавшийся в самой гуще всевозможных конфликтов.

Из недр памяти всплывает характерный эпизод. На дворе март. Ещё не начал сходить снег, однако весеннее тепло сделало его плотным и влажным. Наш первый класс под руководством строгой руководительницы Альбины Викторовны Повзнер отправляется на экскурсию в соседний квартал в какой-то дом-музей. По пути первоклашки, построенные парами, затеяли тайную игру в снежки.

Когда несколько снежков пролетели мимо учительницы, возглавлявшей шествие, она обернулась и, сделав строгое лицо, громко приказала с металлическим напылением в голосе: «Всем бросить снежки! Говорю первый и последний раз!». Дух эпохи 60-х годов XX века был таков, что никто и не мог посметь ослушаться… Комки снега, уже запревшие в руках, сами собою вывалились из варежек, наподобие гитлеровских знамён, поверженных на Красной площади в 1945 году.

Детская колонна продолжала кротко маршировать в неизвестном направлении, как вдруг... Альбина с чуткостью «вооружённого охранника»   обернулась   ещё раз – и увидела симпатичный белый снежок, доведённый до геометрического   шарообразного совершенства… конечно же в руке моего милого братца! Такое преступление не могло быть забыто, прощено и оставлено без последующего наказания!

Отвечать за недостаток смирения предстояло не только Митеньке, но и родителям...

Между тем, мы дошли до дома-музея. Оказалось, что в двухэтажном особняке (как и во многих других домах многострадальной столицы) успел побывать… Ленин. Мы вошли внутрь и устремили взоры, по указке экскурсовода, на почти что единственный экспонат музея – копию живописной картины «Ленин выступает перед рабочими, солдатскими и крестьянскими депутатами».

Выслушав благонамеренные речи музейного работника, сказавшего восторженные слова о главном «подвижнике» революции, мы было стали собираться восвояси, как наша классная руководительница уже помягчевшим тоном спросила с педагогической, утвердительной интонацией: «Дети, всем понравилась эта картина?». Смысловое ударение было сделано на слове «всем».

Мы закивали головами и замычали, в знак признания высокой эстетической ценности полотна.   И   тут   Митенька,   почему-то   один  имевший право на собственное суждение, громко сказал: «А мне не понравилась. Какая-то мрачная…».

Не помню подробностей разбирательства дела, могу лишь завершить повествование печальным свидетельством. Мой брат так и не смог выдержать душной обстановки эпохи и того идеологического пресса, который обезличивал более покорные, чем у Мити, «смиренные» души. Он скончался тридцати лет от роду, в расцвете своего пианистического таланта, от внезапно посетившей его болезни, при ясном уме и твёрдой памяти, в детской надежде на милость Господа.

Верю, что его душа сейчас пребывает там, где сияет вечная правда и где нет места человеческому лукавству и лести…

Осень

Мы ходили с Митенькой в школу всегда вместе. Нужно было проехать одну станцию метро (от Профсоюзной до Академической) и затем пройти по улице Гарибальди, чтобы достичь 45-й английской спецшколы с её неизменным и почти что бессмертным директором Миль-грамом*. Учиться для нас было одно удовольствие. Вот почему мы с великой бодростью и прытью бежали от метро по направлению к школе, стараясь по пути обогнать друг друга.

Во втором классе домашние нас отпускали уже одних. В Москве было спокойно в конце 60-х годов, по крайней мере, днём…