---------------------

*Мудрому достаточно (лат.).

Молитва

Дача… Это слово для нас, городских мальчиков, звучало по-особенному… С ним связывалось всё, что только ни было заветного в жизни подростка, оторванного от родной природы большим городом. Живописные изгибы Москвы-реки, казавшейся в детстве и быстрой, и огромной*… Зелёные прибрежные холмы, стёжки-дорожки, подъёмы и спуски к самой реке, с её заводями, прибрежной осокой и деревянными мостками, излюбленным местом маленьких рыбаков… Лесные рощи, густая трава которых в течение дня сохраняла утреннюю росную влагу и радовала пытливый взор грибников запрятавшимися в ней подберёзовиками… Может быть, мы, мальчишки, ещё не

----------------

*В незабвенных окрестностях подмосковного Тучкова.

умели тогда осознанно любоваться мягким, поэтичным ландшафтом среднерусской полосы, восторгаться свежим, животворным воздухом, напоённым ароматами луговых трав и цветов; но то, что природа – лес, река, небо и земля – безотчётно влекла нас в своё лоно, это не подвергается сомнению.

У сельчан родители выискивали для своих троих сыновей дачку – небольшой домик с террасой – за сходную цену на три летних месяца, а сами приезжали к нам на субботу-воскресенье в царство солнца, воздуха и воды. Помню, как с замиранием сердца в последней декаде мая мы ждали первого погожего денька для переезда на дачу… Если вдруг с утра намеченного числа шёл сильный дождь и переезд отменялся, я плакал в московской квартире горючими слезами, вызывая справедливое презренье брата-близнеца и жалостливый взор бабушки, нашей неизменной воспитательницы и благодетельницы.

Опускаю подробности переезда и вспоминаю первые минуты общенья с дачей… О радость, о восторг, о вдохновенье!.. Что может чувствовать щегол, внезапно выпущенный из душной и грязной клетки на свободу? Как трепещет сердце пичуги, как бьются крылья, вдруг ощутившие давно позабытую струю воздуха – родную стихию для того, кто рождён летать! Я бежал тогда по знакомым и незнакомым тропинкам, жадно внимая ушами, глазами, сердцем всему, что открывалось предо мною.

Природа, казалось, распахивала мне свои материнские объятья, чтобы я окунулся в них с головой, вне себя от счастья, которое невозможно было выразить словом… Тогда я ещё не знал тютчевских строк: «Не то, что мните вы, природа: Не слепок, не бездушный лик…». И точно: она говорила со мной «берёзовым весёлым языком», как старая добрая нянюшка, наконец дождавшаяся своего любимого питомца и приголубившая его на тёплых коленях…

Крещёные с детства, однако не знавшие Церкви, далёкие от храма с его таинствами (как и наши добрые, любящие родители), мы росли без нательных крестиков и без молитв. Бог пребывал в далёкой, неведомой тайне… Он взирал на нас с высоты Своей святой славы, а мы, Его дети, не смотрели туда, где Он; хотя были со всех сторон окружены Его благостью, ежедневно пользуясь Его неисчислимыми дарами.

Но, впрочем… Я вспоминаю сейчас такие часы и минуты, когда моя душа, кажется, вовсе лишённая спасительного ведения, никем не наученная и не просвещённая, обращалась, сама того не примечая, к своему Создателю…

Вечерело. Солнышко, клонясь к закату, бросало мягкий розовый отсвет на водную гладь реки.

Закатав по колена штаны, совсем как на известном живописном полотне русского художника Н. П. Богданова-Бельского, я держал в руках ореховую удочку. Стоя у прибрежной осоки, напряжённо следил глазами за поплавком из гусиного пера, который пробирался средь стеблей осоки, увлекаемый вдаль быстрым течением, насколько то позволяла длина лески. Прозрачная вода и близкое дно не препятствовали видеть суетившихся вокруг на-  ' живки (простого катышка белого хлеба)