У сельчан родители выискивали для своих троих сыновей дачку – небольшой домик с террасой – за сходную цену на три летних месяца, а сами приезжали к нам на субботу-воскресенье в царство солнца, воздуха и воды. Помню, как с замиранием сердца в последней декаде мая мы ждали первого погожего денька для переезда на дачу… Если вдруг с утра намеченного числа шёл сильный дождь и переезд отменялся, я плакал в московской квартире горючими слезами, вызывая справедливое презренье брата-близнеца и жалостливый взор бабушки, нашей неизменной воспитательницы и благодетельницы.

Опускаю подробности переезда и вспоминаю первые минуты общенья с дачей… О радость, о восторг, о вдохновенье!.. Что может чувствовать щегол, внезапно выпущенный из душной и грязной клетки на свободу? Как трепещет сердце пичуги, как бьются крылья, вдруг ощутившие давно позабытую струю воздуха – родную стихию для того, кто рождён летать! Я бежал тогда по знакомым и незнакомым тропинкам, жадно внимая ушами, глазами, сердцем всему, что открывалось предо мною.

Природа, казалось, распахивала мне свои материнские объятья, чтобы я окунулся в них с головой, вне себя от счастья, которое невозможно было выразить словом… Тогда я ещё не знал тютчевских строк: «Не то, что мните вы, природа: Не слепок, не бездушный лик…». И точно: она говорила со мной «берёзовым весёлым языком», как старая добрая нянюшка, наконец дождавшаяся своего любимого питомца и приголубившая его на тёплых коленях…

Крещёные с детства, однако не знавшие Церкви, далёкие от храма с его таинствами (как и наши добрые, любящие родители), мы росли без нательных крестиков и без молитв. Бог пребывал в далёкой, неведомой тайне… Он взирал на нас с высоты Своей святой славы, а мы, Его дети, не смотрели туда, где Он; хотя были со всех сторон окружены Его благостью, ежедневно пользуясь Его неисчислимыми дарами.

Но, впрочем… Я вспоминаю сейчас такие часы и минуты, когда моя душа, кажется, вовсе лишённая спасительного ведения, никем не наученная и не просвещённая, обращалась, сама того не примечая, к своему Создателю…

Вечерело. Солнышко, клонясь к закату, бросало мягкий розовый отсвет на водную гладь реки.

Закатав по колена штаны, совсем как на известном живописном полотне русского художника Н. П. Богданова-Бельского, я держал в руках ореховую удочку. Стоя у прибрежной осоки, напряжённо следил глазами за поплавком из гусиного пера, который пробирался средь стеблей осоки, увлекаемый вдаль быстрым течением, насколько то позволяла длина лески. Прозрачная вода и близкое дно не препятствовали видеть суетившихся вокруг на-  ' живки (простого катышка белого хлеба)

плотвичек – главного предмета моего внимания. Дыхание перехватывало от напряжения. Рыбки почему-то проявляли осторожность и не спешили заглотить крючок, лишь слегка пощипывая хлеб. Поплавок всё время дрожал и колебался. Ему вторило и моё детское сердце, натянутое, как струна…

Отчётливо, словно это было вчера (а на самом деле, сорок лет тому назад!), помню, как мои губы прошептали тогда: «Господи, помоги! Господи, пусть плотвички поскорее клюнут! Господи!». Кто научил меня обратиться тогда к Творцу неба и земли? Кто вложил в уста слово к Богу, которое стало первой в жизни молитвой?!

Река времени безостановочно несла вперёд свои воды… Истекло двадцатое столетие. В конце 80-х я стал священником. Вот уже пронеслось первое десятилетие XXI века… Почему, оглядываясь теперь назад, вижу склонившуюся над осокой фигурку загорелого мальчика с удочкой в руках, шепчущего в окружающее пространство непонятные для него самого слова? Не знаю.

Не на всякий вопрос на земле можно найти ответ. А может быть… Может быть, тогда я не расслышал, не мог ещё услышать ответ Небесного Отца: «Вот ты ныне держишь в руках удочку и хочешь поймать этих рыбок… Пусть исполнится твоё желание… Но пройдёт известное Мне одному число лет, и Я сделаю тебя ловцом человеков… И тогда ты вспомнишь Того, Кто послал тебе удачу в сегодняшний день…».

Козлёнок

Во всём уступая Митеньке – и в физическом развитии, и в дарованиях, – я имел одно неоспоримое преимущество перед ним – умение собирать грибы. С ранних лет любя уединяться на природе, я постепенно научился определять и даже чувствовать, где растут грибы. Не читая специальных книжек на эту тему, мог распознать по роду деревьев, травы, особенностям рельефа места', скудные или обильные грибами.

Как настоящий грибник, я имел обыкновение, проснувшись раньше всех, тихонько соскользнуть с кровати и бодрыми шагами направиться в ближайший перелесок, шныряя глазами, как ищейка, в поисках подберёзовиков, подосиновиков и, конечно, беленьких.