Убеждён, что и нынешние дети хорошо знают, как красить пасхальные яйца, а многие наши маленькие читатели разводят при этом на столе целые лужи-моря: красное море, жёлтое море, синее... Но сколько бы ныне ни изобретали химических красителей, лучше Богом данной луковой шелухи всё равно ничего не найдёшь. Только вскипяти её, а затем, широко раскрыв глаза от усердия, осторожно опускай в бурую влагу одно варёное яйцо за другим… Какие же чудные они выходят после этого «купания»!

С гладкими боками, загорелые, довольные, одно посветлее, другое потемнее. Такие яйца смело можно есть на Пасху, не боясь расстройства желудка: шелуха – это вам не искусственные красители!

Был у нашей бабушки знакомый – знаменитый в Москве регент, руководитель церковного хора. Храм, где регентовал Николай Васильевич Матвеев, находится на улице Большая Ордынка и известен москвичам по чудотворной иконе Божией Матери «Всех скорбящих Радость». Тогда я ещё ничего не знал ни об иконе, ни о Самой Пречистой Деве Марии... Ведь бабушка водила нас в церковь один раз в год, на Пасху.

Сейчас вспоминаю всю гамму чувств, которыми наполнялось мальчишеское сердце в далёких-далёких и многим моим читателям неведомых шестидесятых годах ушедшего столетия.

Во-первых, попасть тогда на Пасху в действующий храм столицы подростку было не менее трудно, чем аргонавтам добыть золотое руно, а Иванушке из русской сказки обрести чудо – жар-птицу. Нужно было пройти, поистине, «лабиринт Минотавра» в виде заслонов и препон, составленных из патрулей милиции и комсомольцев – молодёжи, присланной с нарочитой целью – не пускать в храм подростков.

Нам с братом-близнецом не исполнилось тогда и восьми-девяти лет. Если бы не таинственный Николай Васильевич, казавшийся мне почти добрым волшебником, живые стены и цепи блюстителей «порядка» (что это за порядок – не пускать детей в храм Божий!) никогда бы не раздвинулись, не разомкнулись. Но, о чудо! Произнесено его почти никому не слышное, но могущественное слово – и проход свободен!

Уже тогда я уразумел, что советская власть не всесильна, а тем более не вечна…

Другое переживание было связано с местом в церкви, куда нас отводили во время пасхальной утрени. Как сейчас понимаю, этот укромный уголок обретался рядом с правым клиросом, которым «командовал» тот же удивительный Николай Васильевич. Вокруг меня молились люди со светлыми, радостными лицами; чуть поодаль огромный хор, как один человек, громогласно славил Христово Воскресение, а я стоял... и боялся.

Мне казалось тогда, что кто-то из близ находившихся мужчин подослан с целью следить за нами и затем сообщить «куда следует». Недетская тревога бередила тогда мою бедную душу, ещё не обращённую ко Господу в живой и радостной вере. И кажется сейчас, что благодать сходила на сердце, лишь когда мы оказывались дома у ближайших родственников, живших на Большой Молчановке, у Нового Арбата.

В хорошо знакомой мне огромной квартире (читатели ещё о ней услышат) с длинным-длинным коридором было много картин-подлинников известного русского художника Валентина Серова. Мы садились за праздничный стол, а на меня глядело со стены знаменитое полотно «Похищение Европы» (и о нём речь впереди). На быке, разрезающем волны своей могучей грудью, сидела грациозная женщина – Европа – и смотрела на меня загадочным взором.

Не знаю, как Европа, а русские люди даже в те нелёгкие годы умели праздновать дома Светлое Христово Воскресение! Здесь не было ни милиции, ни комсомольских патрулей, зато собирались сродники и друзья, милые сердцу лица. На стол ставили ароматную пасху в форме трёхгранной пирамиды, на боках которой отпечатывались голубки и заветные буквы «ХВ». Разрезались куличи (почти такие же вкусные, как у бабушки)

, и все начинали «разговляться», хотя пост моя родня тогда ещё не соблюдала. Подлинная церковность пришла к нам позднее…

Детская душа ликовала; как могла, она вслушивалась в оживлённые разговоры взрослых, вбирала в сердце пасхальное веселье, с его праздничными яствами, радостью семейного общения, ночным временем, когда почему-то совсем не хотелось спать... – но не понимала лишь одного: почему, почему хор в церкви без умолку, не переставая, на все лады пел «Христос воскресе»?

Почему родственники, ничего нам, маленьким, не объясняя, троекратно целовали друг друга в щёки с теми же словами «Христос воскресе»? Что означал ответ, который я повторял устами, не понимая смысла слов, в нём содержащегося: «Воистину воскресе!»?..