Другое переживание было связано с местом в церкви, куда нас отводили во время пасхальной утрени. Как сейчас понимаю, этот укромный уголок обретался рядом с правым клиросом, которым «командовал» тот же удивительный Николай Васильевич. Вокруг меня молились люди со светлыми, радостными лицами; чуть поодаль огромный хор, как один человек, громогласно славил Христово Воскресение, а я стоял... и боялся.

Мне казалось тогда, что кто-то из близ находившихся мужчин подослан с целью следить за нами и затем сообщить «куда следует». Недетская тревога бередила тогда мою бедную душу, ещё не обращённую ко Господу в живой и радостной вере. И кажется сейчас, что благодать сходила на сердце, лишь когда мы оказывались дома у ближайших родственников, живших на Большой Молчановке, у Нового Арбата.

В хорошо знакомой мне огромной квартире (читатели ещё о ней услышат) с длинным-длинным коридором было много картин-подлинников известного русского художника Валентина Серова. Мы садились за праздничный стол, а на меня глядело со стены знаменитое полотно «Похищение Европы» (и о нём речь впереди). На быке, разрезающем волны своей могучей грудью, сидела грациозная женщина – Европа – и смотрела на меня загадочным взором.

Не знаю, как Европа, а русские люди даже в те нелёгкие годы умели праздновать дома Светлое Христово Воскресение! Здесь не было ни милиции, ни комсомольских патрулей, зато собирались сродники и друзья, милые сердцу лица. На стол ставили ароматную пасху в форме трёхгранной пирамиды, на боках которой отпечатывались голубки и заветные буквы «ХВ». Разрезались куличи (почти такие же вкусные, как у бабушки)

, и все начинали «разговляться», хотя пост моя родня тогда ещё не соблюдала. Подлинная церковность пришла к нам позднее…

Детская душа ликовала; как могла, она вслушивалась в оживлённые разговоры взрослых, вбирала в сердце пасхальное веселье, с его праздничными яствами, радостью семейного общения, ночным временем, когда почему-то совсем не хотелось спать... – но не понимала лишь одного: почему, почему хор в церкви без умолку, не переставая, на все лады пел «Христос воскресе»?

Почему родственники, ничего нам, маленьким, не объясняя, троекратно целовали друг друга в щёки с теми же словами «Христос воскресе»? Что означал ответ, который я повторял устами, не понимая смысла слов, в нём содержащегося: «Воистину воскресе!»?..

Спаситель наполнял мою душу ощущением пасхального торжества, но Сам покуда не являл Своего светлого лика; Он, наш смиренный и кроткий, долготерпеливый Господь, ведал, что время ещё не пришло... И лишь годы, годы спустя душе моей суждено будет припасть со слезами покаяния и исповедания к стопам Того, Кто оставался неизреченно милостивым, но до времени неузнанным…

Подростки

Как вы помните, дорогие читатели, природа и общение с ней значили для нас, братьев-близнецов, очень много. Войдя в отроческий возраст, мы готовы были летом день-деньской проводить у речки, на свежем воздухе, который вместе с солнцем и водой входил в число наших лучших друзей.

Сознавали ли мы своё счастье? Думаю, в полной мере – нет… Нет, потому что, купаясь в милостях Творца, не знали Его и не умели благодарить за непрестанные благодеяния. И всё же...

Иногда моя душа вдруг останавливала внимание на определённом предмете и, чувствуя его бесконечную значимость, приходила к пониманию неповторимости переживаемого момента. «Остановись, мгновенье!» «Не повторяется, не повторяется такое никогда!..»

Вот мы с братцем отправляемся на речку, предварительно решив напиться воды из родника, который бил сильной струёй из металлической трубы, поддерживаемой гнутыми скобами в горизонтальном положении. Я по обыкновению чуть поотстал и вдруг увидел, как Митя, в одних плавках, стройный, загорелый мальчик, с совершенно выцветшей от солнца белобрысой шевелюрой, подходит к источнику и наклоняется над ним, чтобы утолить жажду.

Над родником нависают ветви ольхи, покрытые сочной летней листвой. Сквозь густую крону деревьев пробиваются яркие лучи полуденного солнца и освещают смуглую фигурку брата, который стоит в центре открывшейся мне композиции.