От употребления горячих пуншей в большом количестве у Данилова в сильной степени развилась водяная болезнь. После нескольких месяцев болезни он стал кончаться. В агонии подбородок отвис, он не в состоянии был говорить и двигать членами. В этой предсмертной агонии он заснул. Минул через 10 больной просыпается, начинает владеть всеми членами и говорить.

Обратясь ко мне, он сказал: "Я видел Господа, Он отсрочил исход мой, открыв мне лекарство, и велел то же лекарство послать Лаврентию, страдающему в больнице тюремного замка. Дайте бумаги". Подана была бумага, он написал какой-то рецепт и послал в аптеку. "Милосердый, Он отсрочил мой исход, - продолжал Данилов, - я хочу принести покаяние в церкви при всем народе: пусть все знают, какой я изверг; буду просить, чтобы все молились за меня".

Когда он был в предсмертной агонии, я ходил из комнаты в комнату, и когда заглянул в детскую, Пашенька и Дунечка стояли на коленях и молились. Видно, эти ангелы упросили Господа дать грешнику время на покаяние. Больной стал даже на ноги и стал молиться. Жена ободрилась, позвала детей. Дети, увидев умирающего на ногах, тоже стали радоваться. Когда принесли из аптеки порошок, больной всыпал его в гоголь-моголь (сырой желток яйца, разведенный ромом) и выпил.

Приготовив другой стакан гоголь-моголя с порошком, послал в острог. Там действительно оказался больной Лаврентий. Смотритель, с разрешения доктора, на другой день дал лекарство арестанту Лаврентию, и тот скоро после того выздоровел.

С трудом я мог отклонить больного от публичной исповеди и с немалым трудом сумел уговорить его, чтобы не я, а старик Базилевич исповедовал и причастил его. По предварительной моей записке, Базилевич со Св. Тайнами был уже в зале. Когда духовник приступил к исповеди, больной потребовал, чтобы все находящиеся в доме явились. Мы думали, он хочет попросить прощения у всех, а он стал со слезами и рыданиями выкрикивать свои грехи и говорил такие противоестественные мерзости, что я удалил детей и дал издали знак, чтобы все удалились.

Базилевич поспешил закончить исповедь разрешением от имени Господа и начал говорить молитвы ко причастию. Больной повторял за ним молитвы, не вставая с колен, принял Св. Тайны благоговейно, бросился на постель и крепко заснул.

На утро я нашел его слабым, но спокойным. Он сидел на кровати и читал газету. Я было хотел отвлечь его от газеты на другое, более приличное его состоянию, хотел было вести разговор о предметах душеспасительных. Но он просил прекратить все разговоры об этих предметах. "Я видел Господа, - говорил он, - и мне теперь ничего не нужно". Я хотел было знать, в каком виде являлся ему Господь и что говорил ему.

"Не спрашивайте, - прерывал меня каждый раз больной, - мне трудно изобразить видение, трудно выразить те чувства, каких тогда исполнился дух мой; но я видел Господа и убедился, что Он бесконечно милосерд, особенно ко мне, извергу". Говоря эти слова, он несколько раз крестился.

Через несколько недель больной вдруг ослабел и тихо скончался. Слух о чудном обращении заведомого безбожника разнесся по всему городу. При погребении было множество народа. Вместо проповеди я рассказал только, какими обстоятельствами сопровождалось обращение. В заключение просил народ не чуждаться и не осуждать тех, кто впадает в неверие, ища истины путем науки; Господь просвещает их при исходе души из этого мира, и как Сам истина, не оставляет любителей истины в том мире ("Волынск. Епарх. Ведом.", 1891 г., № 27).

2. В сороковых годах века нашего, во время настоятельства в Глинской Рождество-Богородицкой общежительной пустыни, Курской епархии, игумена Филарета, старца строго подвижнической жизни, духовно обновившего эту пустынь и насадившего в ней высокое подвижничество, проживал в ней отставной гвардейский полковник Милонов. Жил он просто послушником, иночества не принимал; был, говорят, тайно пострижен, явно же пребывал в прежнем своем звании и отличался строго подвижнической жизнью, был постник и молитвенник, каких мало*.

По собственному его признанию, в молодости был он вполне неверующим человеком и, служа в гвардии в Петербурге, отличался в кругу товарищей разнузданностью нравов: все святое было ему нипочем: он кощунствовал над святыней, смеялся над всяким выражением благочестия христианского, отрицал саму веру в Бога и вечную будущность человека. По обычаю молодежи того времени, любил кутежи и разврат, и напрасно старалась вразумить его старушка мать, просила его остепениться и сделаться христианином не по одному только имени.

Не слушал он матери, а та молилась за него усердно, ибо была женщина глубоко верующая и благочестивая. И вот, молитва ее, верно, дошла к Богу: дивный Промысл Божий коснулся закоснелого сердца удалого полковника Милонова, коснулся тогда, когда он этого времени не ждал и нужды в том не сознавал. Однажды после попойки в кругу товарищей Милонов с тяжелой головой вернулся к себе на квартиру, прилег отдохнуть, но не успел еще закрыть глаза, как слышит в своей комнате голос из-за печки: "Милонов! Возьми пистолет и застрелись!

" Это его очень изумило; он думал, что кто-либо над ним шутит, осмотрел комнату и никого не нашел, поэтому решил, что это лишь игра воображения, последствие винных паров вчерашней попойки. Но голос опять ясно слышался в прежнем месте, и на сей раз весьма настоятельно требовал от него, чтобы взял он пистолет и застрелился. Встревоженный, кликнул он денщика своего - солдата и рассказал ему, что он слышит другой раз неведомый ему голос из-за печи, приказывающий ему взять пистолет и застрелиться.

Денщик - верующий человек - стал советовать своему барину перекреститься и помолиться Богу, говоря, что это ему явно бесовское наваждение. Милонов, давно не крестившийся и не молившийся, выбранил за такое предложение своего денщика и только посмеялся над его суеверием. "Ни Бога, ни беса нет", - отрезал он денщику и не хотел далее его слушать. Но денщик умолял его послушать его совета и, когда послышится ему опять голос с советом застрелиться, осенить себя крестным знамением.