Комната, в которую я вошел, была маленькая. Стены, обитые фиолетовыми обоями, потемнели от времени; шторы, опущенные на окна и не пропускавшие света в комнату, делали эту маленькую каморку какой-то мрачной. Впереди стояло резное Распятие, а пред ним лежал разложенный молитвенник. На столе пред диваном лежало Евангелие в русском переводе, несколько духовных журналов, огромный искусственный череп и кой-какие бумажки.

Я походил некоторое время по комнате и уселся в кресло в ожидании хозяина.

- Здравствуйте, батюшка, - сказал наконец он, входя в комнату и подходя ко мне под благословление.

- Здравствуйте, - отвечал я, благословляя его.

- Извините, пожалуйста, что я побеспокоил вас в такую пору - теперь уж 11 час и вы, быть может, уже скоро хотели ложиться спать...

- Помилуйте... к чему такие извинения, - отозвался я. - Мне, как человеку, будет очень интересно познакомиться с вами, потому что здесь нет никого, с кем бы можно поговорить о чем-нибудь серьезном; потом, как пастырь, я должен по своей обязанности придти к вам, потому что, быть может, вам нужен я как пастырь, как врач духовный.

- Именно так: вы мне нужны как врач... Мне нужно ваше поучение, ваше теплое, сочувственное, наставительное слово.

- Очень, очень рад, что могу послужить вам! Прошу говорить все, что есть у вас на душе; мое дело разделять все нужды моих пасомых, врачевать их раны и приводить к Отцу Небесному...

- Благодарю, благодарю вас, батюшка... так позвольте попросить у вас внимания и терпения для слушания рассказа моей короткой, но дурной жизни. Когда вы узнаете ее, то лучше вам будет предписывать то или другое средство для моего уврачевания.

- Я слушаю.

"Отец мой, - начал он, - был мелкопоместный помещик; в Я... губернии, Д... уезда принадлежала ему одна деревенька. В этой-то деревне мой батюшка имел большой дом, в котором он постоянно жил и в котором я получил первоначальное воспитание. Мой батюшка постоянно почти был дома и вместе с матушкой старался вложить в меня начала всякого добра и христианского благочестия.

Оба они любили рассказывать мне разные священные истории, и часто, бывало, слушая эти рассказы в продолжение долгого зимнего вечера, я так и засыпал, где сидел. И, Боже мой, какие сладкие сны тогда грезились мне! Все, что я слышал в этот вечер, отражалось у меня во сне, и в моем истинно невинном воображении, как бы в тумане, проносились дорогие, священные образы из рассказов родителей.

Вот как теперь вижу - Спаситель в терновом венце, обагренный кровью, висит на дереве, Его глаза полны любви, и Он просит Бога Отца отпустить мучителям: "Не ведают бо, что творят!" И Божия Матерь - как теперь вижу - стоит при кресте, с бледным лицом, полная беспредельной любви к страдающему Сыну, - и сколько муки и страдания выражается в Ее очах! Все эти сны наполняли мою душу неизъяснимым блаженством, я переживал много такого, что недоступно иногда другому человеку, и на моем лице показывалась какая-то неземная улыбка, как говорила моя добрая мать.

И сколько радости было у них, когда они любовались мной у моей кроватки: "С ангелами беседует", - говорили они. Тихо, плавно текла жизнь моя, и я был примерный ребенок. Я молился, и моя детская молитва была искренна, усердна и тепла - хорошо жилось тогда, и нельзя без радостного замирания сердца вспоминать теперь об этой детской жизни. Но не всегда же должна была продолжаться эта блаженная жизнь: мне исполнилось 10 лет, и я поступил в одно из средних учебных светских заведений.