Так прошло времени немало. Как оно прошло или, лучше сказать, проведено было - сказать страшно! Конечно, страшно христианину. Жилось, словом, весело! Не случись тут со мной истории, проведшей глубокую, на всю жизнь не изгладимую борозду в моей черствевшей душе и заставившей меня соблюсти в себе "человека", я бы, конечно, погиб безвозвратно.

По окончании курса в московском университете я был заброшен, - добровольно, правда, но все-таки заброшен, - в качестве кандидата на судебные должности при прокуроре эриванского окружного суда, в местечко Банг-Норашен, Шаруро-Дара-Лагезского уезда.

Раз как-то, на какую-то спешную выемку или обыск, мне пришлось мчаться чуть не марш-маршем.

Дорога, или подобие дороги, шла по каменистому берегу Арпачая, сплошь усеянному острыми камнями всевозможных форм и величин. За мной скакал целый конвой: переводчик, два казака, два или три чапара (земские стражи - они же разбойничьи покровители) и сельский старшина. Захотелось ли мне помолодечествовать, или уж такая "вышла линия", только я приударил нагайкой свою лошадь, гикнул и, пригнувшись, помчался с такой быстротой, что сразу на несколько десятков сажен бросил назади свою команду.

И тут случилось нечто невообразимое... Помню только, да и то смутно, что я куда-то взлетел вверх, помню - не то лошадиные ноги над своей головой, не то что-то бесформенное, но ужасное; пыль... опять словно лечу куда-то в пропасть... Когда я опомнился, огляделся, - я ничего не мог сообразить.

Оказалось, что на всем бешеном скаку лошадь моя споткнулась и перевернулась через голову. То же сделал и я, полетев через голову под лошадь. Казаки уже потом говорили, что только чудо могло спасти меня. Как бы то ни было, но после всей этой головоломни у меня поныла два-три дня правая рука, и тем бы все и ограничилось, если б... я тут же вскоре не вспомнил о невыполненном обете.

Почему пришел мне на память давно забытый ребяческий обет - предоставлю догадываться людям, изучающим человеческую душу с точки зрения современной науки. Найдутся, конечно, охотники и скажут: сотрясение мозга от падения - и человек из нормального стал ненормальным, но найдутся и такие, кому дано и кто задумается.

Опять прошли годы, и опять, как бы в доказательство моей "нормальности", нимало не изменившейся от падения, я по-прежнему все не исполнял обещанного угоднику Божию, но сердце уже не было по-прежнему покойно. Все чаще и чаще, словно огненными буквами, внезапно загорающимися на темноте моей души, стало вырисовываться страшное слово "клятвопреступник".

Со службы я уже давно ушел и засел хозяйничать в деревне. На одной из страстных седмиц я, лет семь или более не говевший, не без чувства ложного стыда пред моей "интеллигентностью", больше, пожалуй, из снисхождения пред "предрассудками" меньшей братии, удостоившей меня избрания в церковные старосты нашей сельской церкви, поговел, что называется - через пень в колоду, причастился, не без некоторого, впрочем, странного в то время для меня, непонятного, тайного трепета, в котором я долго-долго не хотел сам себе признаваться, и после причастия почувствовал себя точно обновленным, каким-то более жизнерадостным; душа что-то испытала давно знакомое, родное; более того, что-то такое необъяснимое - сладкое и вместе торжественное...

Мне кажется: так сокол, затомившийся в долговременной неволе, сперва лениво, нехотя, расправляет свои отяжелевшие крылья. Один неуверенный взмах, другой, третий... и вдруг! Дивная радость полузабытого свободного полета и в глубь, и в ширь лазурного поднебесья, в бесконечной волне эфирного моря!

Тогда мне был дарован только первый, неуверенный взмах моих духовных крыльев. Но тайная, неведомая сила, раз данная крылу, уже не могла остаться инертной. Что-то зрело в моей душе: чаще стала посещать жажда молитвы, неясно сознаваемая, даже иной раз насильственно заглушаемая повседневными заботами, собственным недоверием к своему душевному настроению, отчасти даже какой-то глухой злобой, откуда-то, точно извне, прокрадывавшейся в мою мятущуюся душу.

Но не исполненный обет все неотступнее восставал предо мной, скорбный, негодующий.

И я его исполнил.

Никогда не забуду я того священного трепета, той духовной жажды, с которой я подъезжал из Москвы с поездом Ярославской дороги к духовному оплоту престола и родины. Вся многострадальная, смиренномудрая история русской земли, казалось, невидимой рукой развертывала свои пожелтевшие, ветхие деньми страницы.