И тем самым, коренной для христианства вопрос: необходима ли была крестная жертва Христа и Воскресение Христово для победы над смертью? Изменяются ли благодаря развитию современных биотехнологий, компьютерных технологий, психологии существенные свойства и наклонности человека? Сможет ли технологический прогресс сделать человека добрее, убедить его любить ближнего?

Другими словами, может ли технологический прогресс справиться с греховностью человека в плане отношения к ближнему? Сегодняшняя физическая космология оперирует с теориями, очень похожими на библейское понимание происхождения мира (теория «Большого взрыва»). В физических теориях нередко вскрываются особые «лакуны», через которые Бог «мог бы действовать на мир» ( в теории хаоса, например).

Можно ли быть уверенным, что подобные научные теории сделают человека верующим, убедят его в существовании Бога и научат любить Его? Сможем ли мы реализовать проект Раймонда Луллия, не только в плане построения быстродействующих «думающих» машин, но и в плане построения алгоритма приводящего человека к Истинному Богу? Необходимо осознать, что в конечном счете, наша оценка сегодняшнего технологического и научного погресса и, следовательно, возможностей диалога науки и религии, прямо обусловлена ответами на эти вопросы.

I Можем ли мы надеяться победить смерть с помощью науки, технологически?.. Обеспечить бессмертие живущим и воскресить всех умерших?.. При всех успехах науки и технологии, существенно меняющих нашу жизнь, эти радикальные вопросы остаются, судя по всему, на границе современного научно – технологического проекта. В то же время, этот вопрос есть принципиальнейший для богословского осмысления научного прогресса.

Смерть, согласно пониманию христианского богословия, есть наказание за грех ослушания Бога. Вопрос, следовательно, ставится так: может ли человечество преодолеть Божие проклятие технологически, внутри истории? Или же это преодоление возможно только трансцендентно, в результате Второго Пришествия Христа? Для богословской оценки науки и техники этот вопрос является принципиальным, определяющим их значение в нашей цивилизации.

Попытку выдвинуть проект имманентной, внутри истории победы над смертью принадлежит русскому религиозному философу Н.Ф.Федорову (1829 – 1903). Учение Федорова стоит на двух столбах: вера в христианское откровение и желание оправдать историю (и науку). Христианство возвестило благую весть о победе над смертью и явило «начаток воскресения» — Иисуса Христа.

Однако, за воскресением Спасителя не последовало воскресения всех умерших… Реализация этой задачи, по Федорову, возложена Богом на само человечество в его истории и есть, собственно, главное содержание последней. Только в подобной перспективе, подчеркивал русский философ, и обретают смысл сама история и научный прогресс. Наука и цивилизация или обращены в «состязание в производстве безделушек, переходящем в битву, в войну»[200] , или направлены на решение важнейшего общего дела: тотальной «регуляции природы», упорядочению природного хаоса, актуально несущего зло и разрушение.

Венцом этой регуляции природы и должно быть технологическое воскрешение мертвых – «воскрешение отцов». Для того, чтобы обратить человечество к решению этой задачи, нужно преодолеть актуальное небратское состояние человечества, преодолеть вражду и разделение. Все это, по Федорову, есть еще несовершеннолетие человечества. Человечество становится совершеннолетним, когда всерьез обращается к «общему делу», к касающейся действительно всех проблеме космической[201] регуляции природы.

В отличии от традиционного понимания христианства, Федоров настаивает на соединении нравственной культуры с научно – техническим прогрессом. «Полная добродетель, — писал Федоров, — состоит в соединении нравственности со знанием и искусством»[202] . Реализация проекта «воскрешения отцов» будет истинной победой христианства: «Воскрешение… есть полное торжество нравственного закона над физической необходимостью»[203] .

Христианство для Федорова есть не учение, а само дело искупления и воскресения. Но это дело должно быть совершено человеком в истории. Богочеловеком Христом оно начато, а человечеством должно быть завершено. Всеобщее воскресение должно быть не делом чуда, — Второе Пришествие и Страшный Суд, — а делом знания и труда. В этом смысле Федоров дает и свое истолкование пророчества о Страшном Суде.

«Род человеческий… путем сверхъестественным может ожидать лишь трансцендентного воскресения, не через нас совершаемого, а извне, помимо и даже вопреки нашей воле приходящего, воскресение гнева, страшного суда и осуждения одних (грешников) на вечные муки, а других (праведников) на созерцание этих мук»[204] . Такое понимание конца истории несовместимо, согласно Федорову, с бесконечным милосердием Бога, «который всем человекам хощет спастися».

Поэтому русский философ предлагает понимать это пророчество условно, «…как пророчество пророка Ионы, как и всякое пророчество, ибо всякое пророчество имеет воспитательную цель, имеет в виду исправление тех, к кому оно обращено, и не может осуждать на безисходную гибель, и притом даже тех, которые еще не родились»[205] . Со своей точки зрения критикует Федоров и традиционные концепции вечного блаженного существования.

Так, рай Данте несовершенен для него прежде всего потому, что он не создан самим человеком, а приготовлен ему заранее. «Блаженство состоит прежде всего и выше всего в созидании», — настаивает Федоров[206] . Поэтому, задача человека превратить в рай всю Землю, всю Вселенную. Не нравится Федорову и то, что в раю Данте в соответствии со средневековыми представлениями о соотношении vita activa и vita contemplative высшее место отводится созерцателям.

Но «только созерцание, переходящее в дело, могло бы создать рай и мысленные крылья превратить в телесные», — настаивает русский мыслитель[207] . Традиционные «квиетистские» представления о вечной жизни Федоров считает предрассудками, недостойными человека и его Творца. Такова философия «общего дела» Н.Ф.Федорова. При всей своей утопичности, она уникальна в том смысле, что дает абсолютное теологическое оправдание науке и технологическому прогрессу. Однако, у ней есть «слабое место».