Венцом этой регуляции природы и должно быть технологическое воскрешение мертвых – «воскрешение отцов». Для того, чтобы обратить человечество к решению этой задачи, нужно преодолеть актуальное небратское состояние человечества, преодолеть вражду и разделение. Все это, по Федорову, есть еще несовершеннолетие человечества. Человечество становится совершеннолетним, когда всерьез обращается к «общему делу», к касающейся действительно всех проблеме космической[201] регуляции природы.

В отличии от традиционного понимания христианства, Федоров настаивает на соединении нравственной культуры с научно – техническим прогрессом. «Полная добродетель, — писал Федоров, — состоит в соединении нравственности со знанием и искусством»[202] . Реализация проекта «воскрешения отцов» будет истинной победой христианства: «Воскрешение… есть полное торжество нравственного закона над физической необходимостью»[203] .

Христианство для Федорова есть не учение, а само дело искупления и воскресения. Но это дело должно быть совершено человеком в истории. Богочеловеком Христом оно начато, а человечеством должно быть завершено. Всеобщее воскресение должно быть не делом чуда, — Второе Пришествие и Страшный Суд, — а делом знания и труда. В этом смысле Федоров дает и свое истолкование пророчества о Страшном Суде.

«Род человеческий… путем сверхъестественным может ожидать лишь трансцендентного воскресения, не через нас совершаемого, а извне, помимо и даже вопреки нашей воле приходящего, воскресение гнева, страшного суда и осуждения одних (грешников) на вечные муки, а других (праведников) на созерцание этих мук»[204] . Такое понимание конца истории несовместимо, согласно Федорову, с бесконечным милосердием Бога, «который всем человекам хощет спастися».

Поэтому русский философ предлагает понимать это пророчество условно, «…как пророчество пророка Ионы, как и всякое пророчество, ибо всякое пророчество имеет воспитательную цель, имеет в виду исправление тех, к кому оно обращено, и не может осуждать на безисходную гибель, и притом даже тех, которые еще не родились»[205] . Со своей точки зрения критикует Федоров и традиционные концепции вечного блаженного существования.

Так, рай Данте несовершенен для него прежде всего потому, что он не создан самим человеком, а приготовлен ему заранее. «Блаженство состоит прежде всего и выше всего в созидании», — настаивает Федоров[206] . Поэтому, задача человека превратить в рай всю Землю, всю Вселенную. Не нравится Федорову и то, что в раю Данте в соответствии со средневековыми представлениями о соотношении vita activa и vita contemplative высшее место отводится созерцателям.

Но «только созерцание, переходящее в дело, могло бы создать рай и мысленные крылья превратить в телесные», — настаивает русский мыслитель[207] . Традиционные «квиетистские» представления о вечной жизни Федоров считает предрассудками, недостойными человека и его Творца. Такова философия «общего дела» Н.Ф.Федорова. При всей своей утопичности, она уникальна в том смысле, что дает абсолютное теологическое оправдание науке и технологическому прогрессу. Однако, у ней есть «слабое место».

Федоров говорит, что человечество должно выйти из состояния несовершеннолетия, перестать расходовать свои силы и способности, ресурсы природы на производство «безделушек», ведение войн и т.д. Но в этом и состоит главная проблема!.. Как заставить человечество сделать этот поворот, повзрослеть?.. Может ли этому помочь сама наука?.. Мы переходим, тем самым, ко второму вопросу.

II Может ли научный и технологический прогресс сделать человека более нравственным и побудить его больше любить ближнего?.. Известно, что с ответа на подобный вопрос в 1750 году началась философская и литературная карьера Ж.-Ж. Руссо. И ответ был определенно отрицательный: «…Наши души развратились по мере того, как шли к совершенству наши науки и искусства»[208] .

Причем, согласно Руссо, эта закономерность подтверждается ходом всей истории. Так было всегда: и в Афинах, и в Китае, и в средневековой Византии (Константинополе). Последний пример особенно поучителен, подчеркивал философ. Именно из Константинополя, этого наследника древней культуры, пришла в Западную Европу ученость и именно история средневековой Византии давала ужасающие примеры самых черных и постыдных измен, убийств и отравлений… Все это неслучайно, настаивает Руссо.

Ведь наши науки обязаны своим происхождением нашим порокам: «…астрономия родилась из суеверий; красноречие – из честолюбия, ненависти, лести и лжи; геометрия – из скупости; физика – из праздного любопытства, — все они и даже сама мораль вместе с ними — из человеческой гордыни»[209] . Сама Высшая мудрость, набросившая на все сущее пелену тайны, старалась удержать нас от ненужных изысканий… «Народы, знайте же раз и навсегда, что природа хотела уберечь вас от знания, как мать, которая вырывает опасный предмет из рук своего дитяти; что все тайны, которые она от нас скрывает, — это беды, от которых она нас ограждает; что трудности учения – это не меньшее из ее благодеяний.

Люди испорчены; они могли бы быть еще хуже, если бы имели несчастье родиться учеными»[210] . Подобная, воспаленная критика наук и искусств женевским мыслителем, была только первой ласточкой. Она интересна сегодня тем, что возникла почти на заре развития современной науки. Что же было дальше? Из этой критике в европейской культуре вышла влиятельная традиция, продолжающаяся и по сегодняшний день, временами уходящая в тень, но в целом, все более крепнущая по мере развития нашей научно – технической цивилизации.

Парадокс состоит в том, что мы не можем «выскочить» из этой цивилизации, мы не можем сегодня жить в наших городах, ездить на наших машинах и общаться по Интернету без знаний, даваемых нам нашей наукой. И в то же время, мы не можем до конца принять эту цивилизацию и эту науку, так как они неизбежно несут с собой нечто, воистину, бесчеловечное и безнравственное… Впрочем, мера этой бесчеловечности разными критиками понимается по – разному.

Среднюю позицию выражает аргумент: «Наука и техника – ни плохи, ни хороши сами по себе. Наука-в-себе и техника-в-себе – безразличны. Плохи или хороши могут быть только их приложения. Все зависит от того, для какой цели применяют науку или технику». Такова, например, позиция К.Ясперса в его книге «Истоки истории и ее цель». Однако, и он признает, что невозможно избавиться от обратного эффекта: наука и техника, созданные человеком, воздействуют и на самого человека.