Коллективным наставником нескольких поколений наших соотечественников была священная , по выражению Томаса Манна, классическая русская литература, священная очевидно потому, что никогда не ставила целью развлечь, информировать, поучать или доставлять читателю удовольствие; она стремилась к осмыслению жизни с точки зрения духовнонравственного идеала и мучительно сознавала ответственность, через правду своего времени выражая вечное, надмирное, общечеловеческое.

Тот же Герцен: нынче им мало интересуются, но в советское время он пользовался чрезвычайной популярностью, скорее не как писатель, а как последовательный борец с режимом , революционер, неустанно призывавший «к топору», правда, «с того берега». Его с упоением читали люди 60х – 70х годов ХХ века; идеалисты и романтики, они мучительно размышляли о таких высоких материях, как родина, свобода, историческое призвание поколения; однако открылись границы – и многие оказались на Западе, почемуто пропустив в «Былом и думах» желчные замечания о немцах, французах, британцах и прочих «европейских басурманах», «стертых, дюжинных» рабах собственности, привыкших «всё сводить к лавочной номенклатуре». По выражению Грановского, «на чужой почве» Герцен потерял все, «что было живого и симпатического в его таланте»; сам он признавался, что «вошел в свою зиму в праздном отчаянии и лютом одиночестве».

П.А. Вяземский утверждал, что культурный расцвет XIX века был подготовлен литературностью дворянства, в которой тон задавали царица Екатерина и ее окружение, а также устремлениями аристократии, ее любознательностью, «потребностью в умственных наслаждениях», «алчностью к чтению» и изощренностью вкуса. Горько сознавать, что ничего подобного не наблюдается в наши дни.

к оглавлению

Бессознательное не стареет

Куда не глянет

Ребенок в детстве,

Кивая, встанет

Прообраз бедствий.

Андрей Белый.

Дружная антипатия к старости предполагает противоположное отношение к молодости, тем более к младенчеству: ребенок невинен, чист, обласкан, юные красивы, грациозны, прекрасны, а пожилые больны, унылы, грязны, уродливы – так считают дети хоть в США, хоть в Парагвае, хоть на Алеутских островах. Французские тинейджеры лет тридцать назад называли родителей «les ruines» – дада, «руины», «развалины»; интересно, каким словечком жалуют их теперь собственные дети? Стереотип отвращения к старости распространяется и на животных: смешные милашки щенки и веселые игривые котята вызывают всеобщее восхищение, а изможденных возрастом особей с трясущимися лапами, слезящимися глазами и тяжелым запахом в лучшем случае терпят.

Удивительный парадокс: отвратительную старость связывают с бедностью, поражением, упадком, а «новая метла чисто метет», так почему же из рода в род живет причитание «если бы молодость знала, если бы старость могла», почему никто не учится, почему из поколения в поколение не меняется ровным счетом ничего? И почему мало кто заботится о том, чтобы дать правильное воспитание своим детям, предотвратить их тяжкие возрастные разочарования и уберечь от ошибок, совершенных родителями?

Многие прославленные подвижники начинали путь к святости в детстве, в семье, где получали первые уроки глубокой веры, благочестия, молитвы и любви к людям. «Родившие меня по плоти внушали мне страх Господень; предки мои исповедали Христа пред судиею: я родственник мученикам» – сообщал о себе преподобный Ефрем Сирин. Мать священномученика Климента Анкирского растила его в годы гонений, готовила к испытаниям и умерла со словами «целую мученика, который отдаст свою жизнь за Христа». Святитель Григорий Богослов восхищался своей матерью: блаженная Нонна вымолила «младенца мужеского пола», воспитывала его согласно христианским обычаям, желая посвятить Богу, что и сбылось. Церковь почитает в числе преподобных матерей: святителя Василия Великого – Емилию, Иоанна Златоуста – Анфусу, великомученика Пантелеимона – Еввулу, блаженного Августина – Монику.