Критерий правильности поведения – в удовольствии от жизни. Да, да, в удовольствии от жизни! Некоторые верующие, настроившись на непрерывный плач о грехах, полагают, что кроме поста и молитвы православные ни в чем не нуждаются. Кто пробовал, понимает: подвиг возможен лишь с Вышнего благословения, т. е. при Божием содействии. Но Господь, хорошо зная каждого, беспокоится, как бы наши аскетические достижения не пошли нам во вред, сопровождаясь надмением и самоупоением, поэтому, например, один поражается, что будто бы «стал еще хуже», а другая жалуется, что как только решает «не спать», «поменьше есть» и «класть поклоны», немедленно заболевает и вообще лежит пластом, а третья, хотя уже двадцать лет исповедуется, всё грызет себя за грехи молодости, не веря, получается, в прощение и милость Божию. «Недоподвизавшиеся», удрученные муками беспокойной совести, недовольство собой распространяют на всё окружающее, они угрюмы и мрачны, в то время как для престарелых церковный устав всегда допускал послабления, даже Великим Постом, а главное, христианам заповедано «всегда радоваться и за всё благодарить». Искреннее желание благодарить как раз и совпадает с удовольствием от жизни.

Многие старики, неоднократно по жизни обманутые, ограбленные могущественным государством, повидавшие много трагического, несправедливого и тяжелого, привержены слащавым советским кинофильмам со справедливым финалом, и книги предпочитают такие же, чтоб в конце всем хорошим героям стало хорошо, а всем плохим плохо, поэтому выбирают детективы, а надо бы Диккенса читать: у него, кроме счастливых развязок, встречаются весьма радостные, утешительные коллизии: юные внучки обожают своих дедушек, а богатые воинственные старушки пригревают никчемных полоумных стариков, оказывая им всяческое уважение. С.И. Фудель вспоминал о девушке, которая молилась Богу за упокой Диккенса, так благодарно было писателю ее сердце.

Некоторые чтением спасаются от печали: в любой хорошей книге ктонибудь мучается, т.е. всегда есть тот, кому еще хуже; скажем, берешь «Крутой маршрут» Е. Гинзбург – и текущие несчастья кажутся ничтожными, становится стыдно ныть и терзать телефон в поисках чьегонибудь сочувствия. Впрочем, если серьезно, любовь к чтению вряд ли следует считать добродетелью: погружаясь в романы и прочую беллетристику, в сущности заимствуешь чьито биографии, убеждения и чувства, судишь о жизни, как выразился один книжник , не по самой жизни, а по ее описаниям. Кроме того, насыщаясь чужими мыслями, отвыкаешь иметь свои собственные – заметил, кажется, Шопенгауэр.

Как бы то ни было, главным подвигом старости надо считать смирение, которое требует храбрости, отваги, может быть, величайшей в жизни; одно мгновение этого состояния возносит на высоту истины.

Вы постарели, как и я. Ну что ж;

У старости есть собственная доблесть.

Смерть обрывает все; но пред концом

Еще возможно коечто свершить

Достойное сражавшихся с богами... (А. Теннисон)[62].

Что же свершить? Ну например, вплотную осознав неизбежность скорого конца, добровольно отцепиться от своих имений , от земных удовольствий, сладости и сытости, не желать даже внимания, уважения или там «признания заслуг»; благодарить Бога, что не ты отнимал, а у тебя отнимали, уступить место под солнцем, уйти в сторонку, промолчать, не упираться в «праве» поучать, козыряя знанием и опытом – тогда, если всё правильно, приходит несказанное утешение, такая радость от Господа, такая тишина, хоть сейчас умирай в спокойной совести, коль скоро настал момент освободить пространство для новой жизни. В какойто момент уже не стыдно попросить о помощи, посмеяться над собой, признать свою слабость. «Когда я немощен, тогда силен» – что это значит? А то и значит: перестав опираться на себя, отдаешься в руки Божии, и тогда обитает в человеке Его безграничная сила, преодолевающая оковы, налагаемые возрастом и болезнью[63].

Но вот лежит в собственных экскрементах лишенный сил и разумения остаток индивида, безумные глаза, ужасная вонь, слюна на подбородке, трясется весь – ну какой смысл, «зачем живет такой человек», как говорил некий персонаж Достоевского, почему обречены ближние, а порой дальние нести столь обременительную ношу ухода за несчастным калекой, который и сам утомился влачить жалкое существование? А если поразмыслить, смысл огромен. Для самого инвалида тяготы дряхлости, изнеможения и беспомощности становятся мученичеством, хоть и невольным, а окружающим болящий делает подарок, пусть ими не всегда осознаваемый: ухаживающий тоже попадает в мученики, бескорыстно перенося старческие капризы, целодневные труды, преодолевая брезгливость и прочие неприятные ощущения. И если чувство долга когданибудь преобразится в сострадание и снисхождение, значит, милосердие принесло ощутимый духовный плод, более того, стало, вполне вероятно, оправдательным документом и пропуском на небеса.

Как мы молимся, как постимся – большой вопрос, а самоотречение при уходе за больным безусловно; наша любовь, наше тепло и молитва, как знать, не обратят ли ко Христу даже закоренелого атеиста. Вспоминается притча о путешествующих в Иерусалим: один из них, решительный и целеустремленный, в свой срок достиг святого града, а второй так и не дошел, потому что всю дорогу отвлекался, помогая бедным и увечным, однако его видели у Гроба Господня.

Самым умным оказывается тот, кто сумеет открытой душой принять страдание, согласиться с Промыслом Божиим, покориться Его воле. «Знаешь, кто я? – сказал дочери в муках тяжелого недуга о. Глеб Каледа[64], – я грешный поп, валяющийся в собственном кале и гное».

«Каждый человек, проживший длинную жизнь, какая бы она ни была, оказывается у разбитого корыта» – записала в дневнике Л.Я. Гинзбург (1902 – 1990), «мудрая старуха», как называли ее ученики и почитатели, но убежденная атеистка. В словах ее много правды; все внешние наполнители: семья, работа, увлечения – в старости становятся воспоминаниями, даже творчество не дает полного удовлетворения, ибо настоящий художник ищет совершенства, которое недостижимо подобно вечно удаляющейся линии горизонта. Но когда есть вера, осознание «разбитого корыта» может стать радостным и плодотворным, означая покаянную нищету духа: «от всего отказался и все почитаю за сор, чтобы приобрести Христа»[65].