Еще возможно коечто свершить

Достойное сражавшихся с богами... (А. Теннисон)[62].

Что же свершить? Ну например, вплотную осознав неизбежность скорого конца, добровольно отцепиться от своих имений , от земных удовольствий, сладости и сытости, не желать даже внимания, уважения или там «признания заслуг»; благодарить Бога, что не ты отнимал, а у тебя отнимали, уступить место под солнцем, уйти в сторонку, промолчать, не упираться в «праве» поучать, козыряя знанием и опытом – тогда, если всё правильно, приходит несказанное утешение, такая радость от Господа, такая тишина, хоть сейчас умирай в спокойной совести, коль скоро настал момент освободить пространство для новой жизни. В какойто момент уже не стыдно попросить о помощи, посмеяться над собой, признать свою слабость. «Когда я немощен, тогда силен» – что это значит? А то и значит: перестав опираться на себя, отдаешься в руки Божии, и тогда обитает в человеке Его безграничная сила, преодолевающая оковы, налагаемые возрастом и болезнью[63].

Но вот лежит в собственных экскрементах лишенный сил и разумения остаток индивида, безумные глаза, ужасная вонь, слюна на подбородке, трясется весь – ну какой смысл, «зачем живет такой человек», как говорил некий персонаж Достоевского, почему обречены ближние, а порой дальние нести столь обременительную ношу ухода за несчастным калекой, который и сам утомился влачить жалкое существование? А если поразмыслить, смысл огромен. Для самого инвалида тяготы дряхлости, изнеможения и беспомощности становятся мученичеством, хоть и невольным, а окружающим болящий делает подарок, пусть ими не всегда осознаваемый: ухаживающий тоже попадает в мученики, бескорыстно перенося старческие капризы, целодневные труды, преодолевая брезгливость и прочие неприятные ощущения. И если чувство долга когданибудь преобразится в сострадание и снисхождение, значит, милосердие принесло ощутимый духовный плод, более того, стало, вполне вероятно, оправдательным документом и пропуском на небеса.

Как мы молимся, как постимся – большой вопрос, а самоотречение при уходе за больным безусловно; наша любовь, наше тепло и молитва, как знать, не обратят ли ко Христу даже закоренелого атеиста. Вспоминается притча о путешествующих в Иерусалим: один из них, решительный и целеустремленный, в свой срок достиг святого града, а второй так и не дошел, потому что всю дорогу отвлекался, помогая бедным и увечным, однако его видели у Гроба Господня.

Самым умным оказывается тот, кто сумеет открытой душой принять страдание, согласиться с Промыслом Божиим, покориться Его воле. «Знаешь, кто я? – сказал дочери в муках тяжелого недуга о. Глеб Каледа[64], – я грешный поп, валяющийся в собственном кале и гное».

«Каждый человек, проживший длинную жизнь, какая бы она ни была, оказывается у разбитого корыта» – записала в дневнике Л.Я. Гинзбург (1902 – 1990), «мудрая старуха», как называли ее ученики и почитатели, но убежденная атеистка. В словах ее много правды; все внешние наполнители: семья, работа, увлечения – в старости становятся воспоминаниями, даже творчество не дает полного удовлетворения, ибо настоящий художник ищет совершенства, которое недостижимо подобно вечно удаляющейся линии горизонта. Но когда есть вера, осознание «разбитого корыта» может стать радостным и плодотворным, означая покаянную нищету духа: «от всего отказался и все почитаю за сор, чтобы приобрести Христа»[65].

«Кураж, кураж и кураж!» – произнес перед смертью свой девиз дядя Пушкина Василий Львович; courage пофранцузски мужество, корень coeur, сердце; мужеством, в частности, считается способность сохранять самообладание, вопреки отчаянию и страху. Может быть, как поется в старинной казачьей песне,

Не для меня придет весна,

Не для меня Дон разольется,

И сердце радостно забьется

В порыве чувств не для меня…

А может быть, пройдут еще годы здесь, на земле, при скудных силах и новых хворях; что ж, придется приспосабливаться к тому что осталось и, несмотря на изодранный парус, дырявую лодку и противный ветер, плыть дальше.

к оглавлению