А. Д. Рудоквас

Именно поэтому Констанцию впоследствии пришлось издавать специальный акт о распространении закона отца на западную часть империи, при этом вкладывая в него новое, более жесткое содержание.

В связи с вышеизложенным, можно отметить еше одну причину того, что религиозная политика Константина на Востоке империи отличалась от этой же политики на Западе. Как справедливо указал Э. Альфельди, администрация Запада не могла быть передана в руки христиан одномоментно, как во владениях Лициния, где Константин мог сместить язычников - последователей Лициния, и заменить их христианами. Высшие чиновники на Западе уже ранее приняли его сторону, в силу чего руки Константина в этом отношении были связаны как его собственной, проявленной ранее толерантностью, так и лояльностью этих чиновников133.

В этой связи хочется отметить еще один аспект проблемы, который остался вне поля зрения исследователей рассматриваемого вопроса. Дело в том, что сам по себе отрывок, говорящий о законах Константина против язычества (Euseb. V.C., II,44-45), уже содержит некоторое внутреннее противоречие. В главе 44 Евсевий говорит о запрете на участие официальных лиц в жертвоприношениях, а затем сразу переходит к рассказу в главе 45,1 о полном запрещении языческой культовой практики. При этом указанный переход осуществляется с помощью связки: "вслед за тем" - eiqevxh", предполагающей то, что устранение волей государства отправления языческого культа последовало вслед за запретом для государственных чиновников на официальное участие в этом культе.

Если мы, подобно Т. Бэрнсу, принимаем на веру информацию Евсевия буквально, то тогда непонятно, зачем понадобилось запрещать участие определенной категории лиц в тех действиях, которые затем объявляются полностью запрещенными. Если же версия Евсевия ставится под сомнение, то он оказывается все же неуклюжим фальсификатором, который не в состоянии увидеть элементарное противоречие в собственных словах. Вряд ли кто-то может всерьез считать таковым указанного автора.

Таким образом, мы все-таки вынуждены предполагать, что Евсевий говорил о реально существующем законе, но пространство действия последнего было таково, что предполагало его далеко не повсеместное применение. Это вызывало необходимость устранения государственных должностных лиц от участия в отправлении языческого культа там, где он продолжал существовать, что косвенным образом подтверждает нашу реконструкцию данного закона.

Что касается запрета на участие представителей государственной власти в жертвоприношениях, то данное распоряжение, по нашему мнению, проливает свет на общий характер религиозной политики Константина, и невнимание к нему исследователей совершенно неоправданно.

Правомерен вопрос: какую роль играли представители государства в местных языческих культах? Ответ на него затрудняется тем, что касающиеся этого вопроса сведения еще не были собраны воедино и систематизированы кем-либо из исследователей134. Попытка сделать это хотя бы отчасти была предпринята Ф. Милларом, и привела его к любопытным выводам. Как показывают прежде всего памятники эпиграфики, в определенной мере дополняемые литературной традицией, провинциальные наместники и их представители принимали самое активное участие в отправлении местных культов. Сами эти культы были тесно переплетены с культом императора, поскольку в их храмах приносились жертвы во имя безопасности и благополучия императора и его семьи.

В храмах местных богов праздновались знаменательные даты принцепса и его победы, размещались его статуи135. Таким образом, соучастие официальных лиц государства в отправлении местных культов являлось средством идеологического обеспечения императорской власти, интеграции разнородных языческих культов в единую систему общегосударственной идеологии императорского культа. Этим объясняется и неразработанность собственных институтов и собственной теологии последнего, а также заинтересованность наместников провинций в защите традиционной культовой практики подвластных территорий, что проявилось в период гонений на христиан.

Устранение государством его представителей от участия в языческих ритуалах местного населения означало определенного рода "секуляризацию", разрыв с предшествующей религиозной традицией, при том, что союз с христианской церковью еще организационно не оформился. Только при такой "отстраненности" внешне толерантной государственной власти была возможна борьба язычества и христианства вне рамок политического столкновения, так как их взаимные посягательства не оказывались тoждественны посягательствам на государство.

В свете вышеизложенного, проясняется и суть отрывка, сообщающего об антиязыческом законодательстве Константина (Euseb. V.C., II,44-45). Понятно, что эти два закона и должны были последовать один за другим, так как если принять предлагаемую нами реконструкцию закона о запрещении жертвоприношений и закрытии храмов по решению органов местного самоуправления, то естественно этому решению должно предшествовать формальное устранение высшей власти - власти императорской от покровительства этим храмам. Следует отметить, что примерно в то же время Константин отделяет императорский культ от языческих культов, запрещая воздвигать посвященные ему статуи и поклонение им в языческих храмах (Euseb. V.C., IV,16.; Socrat. H.E., I,18).

В тесной связи с рассматриваемой проблемой стоит вопрос о наличии языческих храмов в Константинополе. Если в других частях государства император вынужден был действовать с оглядкой на настроения местного населения, то в новом, им основанном городе, он волен был поступить так, как ему было угодно. Коль скоро мы будем вынуждены констатировать, что в новой столице были устроены храмы языческих божеств, это с неизбежностью опровергает сообщения церковной историографии о гонениях на язычников при Константине, и подрывает доверие к ней как таковой. Имеющиеся в нашем распоряжении сведения на сей счет весьма разнообразны и противоречивы.

Прежде всего, следует отметить свидетельства Зосима. Последний, несмотря на то, что он связывает само основание Константинополя с отвержением Константином религии предков, тем не менее, дает ряд примеров того, что строительство языческих храмов в Константинополе имело место. Он сообщает, что частью ипподрома Константин сделал храм Диоскуров, поставил на ипподроме треножник Аполлона Дельфийского с изображением Аполлона, а также воздвиг два храма, поставив в одном статую матери богов Реи, изменив при этом форму статуи, чем, по мнению Зосима, император осквернил свое начинание (Zosim. Hist.Nov., II,31). К этому мнению можно добавить упоминание Гесихия о двух idrumata Паллады, установленных Константином, а также статуе Зевса в здании Константинопольского сената (Hesychios.41).

Христианская традиция также не обходит молчанием этот вопрос. Евсевий сообщает, что в столице было выставлено много статуй языческих богов, в том числе Геликонские музы, Сминтиец (т.е. Аполлон) и другие (Euseb. V.C., III,54). Из его комментария можно уяснить, что выставлены они были с целью десакрализации, то есть лишения этих статуй того почтения, которое было обусловлено приписываемыми им магическими силами, а также для украшения города. Созомен также упоминает, что в городе Константина находились: статуя Аполлона из прорицалища Пифии, Геликонские музы, Дельфийские треножники и знаменитый Пан, которого Павсаний Лакедемонский и греческие города поставили после войны с мидянами (Sozomen., E.H., II,5). Немного ранее Созомен однозначно говорит, что Константинополь не оскверняли ни языческие храмы, ни жертвоприношения (Sozomen. E.H., II,3).

Таким образом, налицо явное противоречие Зосима и христианской традиции, так как если из контекста упоминания первого ясно, что он говорит о постройке храмов и установке статуй в целях поклонения, то церковные писатели считают, что все это делалось лишь для украшения города.

Косвенным образом мнение христианских авторов подтверждается и сообщением Либания о том, что Константин ограбил храмы для постройки "Нового Рима" (Lib. Or., XXX,6).

Мы не склонны в данном случае обвинять Зосима в откровенной лжи. В самом деле, даже по свидетельству христианской традиции, восстановление жертвоприношений, а следовательно, и культового значения упомянутых языческих реликвий, имело место в правление императора Юлиана, хотя и на весьма короткое время (Sozomen. E.H., II,3). Возможно, Зосим принял желаемое за действительное, посчитав, что с самого основания Константинополя и до времени правления Феодосия Великого храмы действовали. Предлагаемая версия имеет прямое подтверждение в словах ритора Гимерия, который возносит хвалу императору Юлиану за то, что последний возродил храмы богов, устанавливая обряды, до того для Константинополя чуждые (Himer., Or.(VII), XLI,8).