Страница 26 из 244
Шапошникова из Международного Рериховского центра, и ни в одной из них о борьбе Черных и Светлых Сил не упоминается. Несомненно, что соблюдать принцип соизмеримости необходимо, то есть в зависимости от уровня подготовленности выдавать определенное количество знаний, которое человек способен усвоить. Однако еще более опасная тенденция – искажение Учения, одностороннее представление его»256.
Что касается Люцифера, то в теософии существует гораздо более благоговейное, а потому «эзотерическое» отношению к нему. А в остальном упрек Колесникова Шапошниковой понятен: уж слишком Вы замаскировались!
Уловка г-жи Шапошниковой, полагающей, что религиозная практика неотличима от религиозной философии, отнюдь не нова. Противоречивость теософской пропаганды была замечена людьми гораздо более компетентными, чем я. Например, Владимиром Соловьевым. В рецензии на книгу Е. Блаватской «Ключ к теософии» он замечает; «С первых слов на вопрос: есть ли „теософия“ религия, автор отвечает решительным отрицанием. Впрочем, на стр. 4 и след. о „теософии“ говорится как о некоей единой, начальной и сокровенной религии, на стр. 13 прямо заявляется: „Theosophy, as already said, is the Wisdom-Religion“. Таким образом, это и есть, и не есть религия. Кажущееся противоречие разрешается на стр. 58, где автор объясняет, что „теософия“ не есть религия потому, что она, как абсолютная истина, есть сущность всех религий»257. Итак, по мнению теософов их доктрина не есть религия всего лишь потому, что она гораздо более религия, чем все остальные религиозные традиции.
Эта тактика «маскировки» была избрана теософами уже в самом начале их деятельности в Европе. «Когда в 1884 г. Блаватская, Олкотт и Могини поехали или посланы были в Европу, – вспоминает о годах своей дружбы с Блаватской Вс. С. Соловьев, – они явились с хитростью, объявили свое общество чисто ученым, занимающимся лишь разработкой „восточных знаний“ и не только не касающимся, но и глубоко уважающим верования своих членов, к каким бы религиям они ни принадлежали. Они печатно, в своем уставе объявили это. Но теософическое общество возмутительно обмануло тех людей, которые записались его членами, доверившись уставу. Мало-помалу выяснилось, что это вовсе не всемирное ученое братство, принадлежать к которому, с чистой совестью, могут последователи различных религий, а прямо группа людей, начавшая провозглашать, в своем органе „Теософист“ и других своих изданиях, смешанную религиозную доктрину. Наконец, и эта доктрина, в последние годы жизни Блаватской, уступила место прямой и открытой пропаганде самого правоверного эзотерического буддизма с провозглашением „наш Господь Будда“ и с постоянными нападками на христианство»258.
Чуть позднее тот же самый обман в деятельности Теософского общества в России обнаружил К. Д. Кудрявцев. Поверив, что теософское движение является научно-философским и христианским, он начал сотрудничать с ним и даже стал секретарем Петроградского Теософического Общества. Наблюдение изнутри за образом деятельности Общества привело его к выводу, что, вопреки своим рекламным заверениям, на деле оно оказалось «замаскированным религиозным антихристовым движением, принадлежать к которому с чистой совестью можно лишь по неведению или заблуждению»259.
Когда Елена Блаватская пишет в Одессу своей тете, то исповедует, что Христос, «Всемогущий Сын Божий» принял «смерть на Кресте за все человечество целиком, особенно за грешников, за падших, за язычников»260. В иных же случаях она высказывает свое глубочайшее отторжение именно этих двух центральных христианских догматов (то есть веры в Божественность Христа и в спасительность Его Жертвы).
То Блаватская пишет о «нашей православной Церкви», а то презентует себя буддисткой (в Российском Теософском Обществе висел портрет Блаватской с ее собственноручной подписью: «От старой буддистки»261 ). А в дневниках полковника Олкотта «христианка» Блаватская прямо говорит, что «необходимо проповедовать и открывать людям Запада Брахму»262. Сам же Олкотт не просто написал «Буддистский катехизис», но и лично перешел в буддизм263.
И здесь не уйти от вопроса: почему в сердце Теософского Общества процветает буддизм, и зачем нужен этот переход из христианства в буддизм, если по заверению самих теософов все религии равны и во всех них раскрывается одна и та же истина?
И еще один вопрос есть у меня к г-же Шапошниковой: если «проповедовать Христа» или «проповедовать Аллаха» считается религиозной деятельностью, то на каком основании «проповедовать Брахму» оказывается всего лишь «культурной работой»?
Кстати, стоит заметить, что Будда как раз и начал свою проповедь с отрицания Брахмы. Весь классический буддизм сформировался в противостоянии ведическому теизму: «Идея единобожия была настолько прочно укоренившейся в известных, по крайней мере, мыслящих кругах Индии, что такие антитеисты, как буддийские учители, считали необходимой боевую полемику с монотеизмом»264. Но Блаватская, как всегда, весьма развязна в использовании историко-религиозного материала. И ей, конечно, ничего не стоит присягнуть на верность «нашему Господу Будде», и одновременно проповедовать то, против чего Будда не уставал бороться265.
Что касается Елены Рерих, то она уроки тактической лжи советует брать у Розенкрейца, основателя ордена розенкрейцеров, который по возвращении из Индии в Европу (вообще-то более старые мифы повествовали о его путешествии в Египет, а не в Индию) «должен был преподать учение Востока в полухристианском обличии, чтобы защитить своих учеников от мести фанатиков и ханжей. В своем большинстве человечество осталось все теми же нетерпимыми и жестокими изуверами. Каждое великое Откровение требует прикрытия внешними щитами266. В «Письмах Махатм» формулировка точнее рериховской – Розенкрейц прикрыл христианским флером «наши восточные доктрины», чтобы защититься от «духовенства»267. Сопоставление этих двух почти дословно совпадающих текстов (причем текст Махатм был известен Е. Рерих), по крайней мере дает нам ключ к рериховскому лексикону: там, где она пишет «ханжи, фанатики, изуверы», она имеет в виду христианское духовенство.
Агни Йога допускает полезность лжи: «Когда Мы говорим о необходимости честности, мы не имеем в виду негодных людей. Правда не есть отвлеченная условность, она есть осознание космических законов, основанное на непосредственном опыте. Поэтому наш счетовод может ошибиться в цифре, не становясь нечестным» (Агни Йога, 156).
Е. Рерих сама признает, что новым членам Общины не надо раскрывать всего, не обо всем надо писать в книгах. «При выполнении Указаний помните одно условие – всегда лучше что-то недосказать, нежели дать слишком много»268. Поэтому первоначальный вариант проповеди «Живой этики» делается максимально христианизированным или стерильно-культурным. «Если спросит вас совсем простой человек – какие задачи Учения, скажите – чтоб тебе было хорошо жить» (Агни Йога. 65).
Так что теософы не жеманничают, когда говорят, что у них есть «тайны». Самая большая их тайна – это то, что они все-таки – антихристиане («теологическое христианство должно отмереть и никогда больше не воскреснет в своем прежнем виде»269 ). Но об этом узнает или слишком уж въедливый читатель их трактатов, или человек, уже всецело вовлеченный в деятельность теософского общества. Поначалу же оккультисты предпочитают выступать в роли чисто культурной организации, которая, вдобавок, с огромной симпатией относится к христианству, отличаясь от него разве что чуть-чуть большей терпимостью и открытостью.
Чтобы не касаться пока той религиозной тайны, что ценой откровенных лжесвидетельств защищают оккультисты (и рериховцы в их числе), возьмем пример эзотерической маскировки политического кредо Рерихов.
Международный Центр Рерихов пытается представить Рерихов в качестве диссидентов, чуть ли не борцов с советской властью: «для кремлевских мудрецов Рерих оставался неугодным с 1919 г»270. Однако, в лучших традициях эзотерики, Наталья Дардыкина, чьему перу и совести принадлежат эти строки, не указывает – до какого именно года Рерихи не угождали большевикам. Неужели Дардыкина думает, что никто, кроме нее, уже не помнит о знаменитом «Письме Махатм вождям Советского Союза»? По утверждению Н. Дардыкиной, в 1919 г. Н. Рерих возмущался тем, что «шведская левая пресса высказывалась о большевиках как о покровителях искусства». А через несколько лет – пожалуйста: «Вы преклонились перед красотой» (из письма Махатм большевикам). С чего бы это такая перемена во взглядах лондонца, которому не угрожал ГУЛАГ?