Страница 72 из 239
Конечно, бывают такие самоуверенные, преуспевшие в лукавстве люди, которые каждое свое падение объясняют разными причинами: то виноват в его падении какой-то другой человек, то виновата плохая погода, то его плохой характер, то слабое здоровье. Словом, все свои согрешения он считает не греховной закономерностью, а некой случайностью. И падения у такого человека будут все глубже, все сильнее, они будут повторяться все чаще и чаще, он начнет совершать уже не мысленные грехи, а грехи в словах, потом в делах, а может быть, дойдет и до смертных грехов. И это будет продолжаться до тех пор, пока он волей-неволей не смирится, если, конечно, прежде того не потеряет совершенно ревности к исполнению заповедей. Ведь от навыка ко греху сознание может измениться настолько, что человек скажет: а зачем это смирение мне нужно вообще? Буду наслаждаться жизнью, ведь все так живут, и я так буду.
Поэтому смиряться нужно еще уметь, надо не искать различных оправданий, не выкручиваться, но смириться перед самим собой и сделать правильный вывод: я немощный, ничтожный человек, хуже скотов, как говорит Григорий Синаит, хуже самих демонов, хуже всякой твари. Естественно будет сделать такой вывод, ведь к нему тебя ведет твоя внутренняя жизнь, если ты понуждаешь себя к исполнению Евангелия. Одно дело - когда ты ставишь перед собой какие-то простейшие задачи, например, всегда быть сытым, чисто одетым, чтобы тебя никто не обижал, чтобы ты не был на последнем месте. Если твои жизненные принципы таковы, тогда тебе, пожалуй, и смиряться не для чего, да и не в чем. Другое дело - если ты поставишь своей жизненной целью исполнять евангельские заповеди: блаженны нищие духом (Мф.5:3) или возлюби ближнего твоего, как самого себя (Мф.22:39), любите друг друга, как я возлюбил вас (Ин.13:34), - то есть даже больше, чем самого себя, возлюби врага твоего (Мф. 5, 44), не гневайтесь всуе на ближнего (Мф.5:22), не судите, да не судимы будете (Мф.7:1) и прочие. Если мы все эти необыкновенно возвышенные заповеди сделаем своими жизненными принципами, непрестанно станем содержать их в уме своем, изо всех сил будем стремиться их исполнять, то увидим, что постоянно грешим и что сил наших не хватает. Мы хотим исполнить заповеди - и не можем, падаем вновь и вновь - и только тогда познаем свою немощь.
Справедливо сказал некий подвижник: "Евангельские заповеди научают человека своей немощи", - это первое, что человек познает, когда пытается понудить себя к деланию их. А если Евангелие является для нас чем-то маловажным и несущественным, если мы только говорим, что верим в него и что мы христиане, а в жизни руководствуемся совсем противоположными принципами, тогда о евангельских заповедях говорить уже, конечно, не приходится. Например (если рассматривать нашу повседневную жизнь), когда мы хотим непременно настоять на чем-то своем, допустим, добиваемся того, чтобы форточка в келье была открыта или закрыта, в зависимости от нашего желания, то своей немощи мы, конечно, уже и не почувствуем. Да и как мы могли бы ее почувствовать? Но кто понимает, что ему необходимо уступить ближнему, а у него внутри все против этого восстает и он едва-едва сдерживается от гнева, молится и не знает, что с собой делать, - только тот и способен ощутить свою немощь. Или если он, скажем, уступил, форточка осталась открытой, в келии холодно, отчего он всю ночь ворочается, но терпит и борется с собой, молится, чтобы не разгневаться, - и тогда он ее чувствует. То, что я сейчас привожу в качестве примера, - вроде бы пустяк, но в таких пустяках и проявляются наши добродетели или пороки.
Подводя итог, можно сказать, что существует две возможности для смирения. Первая - когда в случае своего падения мы делаем вывод о своей немощи, а не оправдываем это какой-то случайностью, не уверяем себя, будто в следующий раз обязательно поступим иначе, потому что в этот раз мы согрешили нечаянно, хотя это "нечаянно" у нас бывало уже две тысячи раз. То есть мы смиряемся, делая из своих падений правильный вывод; смиряемся и познаем свою немощь. Желательно, конечно, чтобы это были только мысленные падения. Вторая - когда мы осознаем свою немощь в борьбе, в противостоянии соблазну и страсти, едва-едва терпим воздвигнутую врагом против нас брань, с трудом удерживаемся от греха и изо всех сил вопием к Богу, просим Бога о помощи.
Вот, собственно, два момента, от которых мы можем смириться. Конечно, лучше, чтобы был только второй, но, безусловно, не избежать и первого, то есть невольных мысленных падений. Чем глубже, чем полнее человек убедится в своем бессилии, в своей полной несостоятельности, тем сильнее, откровеннее начнет действовать в нем благодать Божия, укрепляющая его в исполнении заповедей и особенно в молитве, ибо от молитвы будет проистекать и все прочее. Для того чтобы прийти к смирению от своих падений, необходимы некоторые условия, которые перечисляет Григорий Синаит: "молчание, смиренномудрие, смиреннословие, смиренная одежда, самоунижение (а это то же, что и самоукорение), сокрушение духа и отнесение себя всюду к последним. Разумное молчание рождает смиренномудрие. От смиренномудрия проистекают три вида смирения: смиренное словопроизношение, смирение и нищета в одежде и постоянное самоукорение. Эти три образа смирения дают начало сокрушению, производимому попущением испытаний". Как видим, сначала необходимо приобрести эти три вида смирения: смиренное словопроизношение, смирение и нищету в одежде, постоянное самоукорение. святитель Игнатий (Брянчанинов) под смирением в одежде подразумевает то, чтобы мы ничем не выделялись - ни в сторону особой нищеты, ни в сторону роскоши, - а выглядели, как все.
Смиренное словопроизношение - это, думаю, понятно всем: надо говорить просто, не выражаться высокопарно. Очень важно также и то, что невозможно приобрести промыслительного смирения, или, как оно называется иначе, смирения от демонов, без самоукорения, потому что нам невозможно прийти к выводу о своей греховности и духовной немощи, если мы постоянно себя оправдываем.
Вопрос. Смирение Христово и смирение аскетическое - это два разных типа или одно исходит из другого?
Ответ. Как видно из прочитанного поучения Григория Синаита и слов старца Силуана, аскетическое смирение как бы подготавливает приход того благодатного смирения, которое есть неизъяснимое действие Божественной благодати, не поддающееся даже описанию, как говорит Иоанн Лествичник.
Вопрос. А юродство можно отнести к Христову смирению?
Ответ. Смирение не имеет ничего внешнего. Человек не стремится его как-то показать, поэтому неопытными людьми оно, может быть, даже и не будет узнано. Например, праведного Симеона Верхотурского при его жизни никто особенным не считал, для всех он был обыкновенный человек, портной. Проявляется это смирение лишь в каких-то особых случаях, когда для этого возникает повод.
Вопрос. Аскетическое смирение, как Вы только что зачитали, проявляется в том, что человек сам себя укоряет, смиреннословит, а потом, когда он смиряется настолько, что достигает смирения благодатного, он, если я не ошибаюсь, уже перестает себя укорять. Почему?
Ответ. Что такое самоукорение? Самоукорение - это понуждение себя к смирению. Что такое смиренная речь? Это, опять же, понуждение себя к смирению. А зачем понуждать себя к тому, что уже имеешь? Ведь смиренный и так уже думает о себе плохо. Если даже он приобрел какие-то великие добродетели, он все равно приписывает их Богу и самого себя считает ничего не значащим. Были же такие подвижники. Не мог ведь, например, Симеон новый богослов не осознавать той великой благодати, которую имел. Или отец Иоанн Кронштадтский, который говорил: "без Бога я ничто, а с Богом я нечто". Представьте себе: человек каждый день творил несколько чудес, даже воскрешал мертвых; не мог же он не осознавать, что это чудо и что он из себя представляет "нечто". Но он все приписывал Богу, понимал, что таким образом через него действует Божественная благодать. И это свидетельствует о том, что в нем было истинное смирение, Христово смирение, которое не допускало ему вознестись. За что же он мог себя укорять?