Страница 18 из 31
Когда же подошел к нему келейник Иван и, сочувствуя старцу в беде, пожелал узнать о причине такого его равнодушия к скорбям, старец отвечал:
Эх, Иване, Иване... Лучше потерпеть несправедливость, нежели совершить ее самому. Слушай, что говорит о том слово Божие: " Горе богатым, насыщенным, хвалимым; но благо тем, которые терпят всякую напраслину, побои, ограбления, насильственные утруждения, ибо мзда их многа на небеси".
А если терпят напрасно, за ничто, батюшка?
Так что же из того? Нельзя противиться злому. Грешно предаваться грусти. Мы изгнанники на земле. А изгнанникам не дивны оскорбления и обиды... Мы у Бога под епитимиею, а епитимия заключается в лишениях и трудах. Мы больны душой и телом, а больным полезны горькие лекарства...
И вот, чтобы угасить в сердце своем всякую неприязнь к обидчикам и дабы выполнить на деле Евангельский совет, выраженный словами: Солнце да не зайдет в гневи вашем, блаженный старец тотчас после начальнических угроз, притеснений и вспышек, составлял Иову письменные ответы и, выставляя себя в них единственным виновником происходящего "зла" и тем самым как бы сознаваясь в своих "бесчиниях", давал ему обязательство изменить образ своей жизни, но еще более после того увеличивал подвиг юродства, объясняясь с ним при встрече, что "Бог так велит".
Правда, не одного только начальника Иова, но и многих соблазняла несколько странная манера старца стоять в церкви. Блаженный обыкновенно отворачивался от людей к стене и ни в каком случае не поднимал опущенных очей. При личном же участии в Богослужении он поступал еще более странно. Не будем распространяться о том, а передадим это словами самого начальника Китаевской пустыни Иова, которыми он описывает поступки блаженного в своем донесении на него митрополиту Филарету. "Приготовляясь к соборному священнослужению, пишет Иов, Феофил нарушает правило и порядок: никогда, при начатии великой вечерни или утрени, несмотря на мои подтверждения, не стает в алтаре, и где светильничные молитвы читает неизвестно. Едва участвуя в бытии на Литургии или величании, во время кафизм уходит или стает за полуденные двери, вне, и при помянутом сослужении не стоит прямо, но отворачивается на восток. Лица и рук своих Феофил, по-видимому, никогда не умывает. Даже стоя пред престолом в Литургии, как бы изумленный, требует непрестанных указаний, облачаясь часто с заплетенною косою. Держа книгу пред собою не показывает, чтобы вычитывал должные молитвы, и весьма редко творит поклонения, а утерши нос рукою наклоняется и утирает его одеждою со святого престола. При произношении же: "Христос посреде нас" все делает не сообразуясь с прочею братиею. Причащается Святых Тайн Феофил весьма торопливо.
По причащении же, став пред престолом, но обратясь в отворенную пономарскую дверь и смотря на народ (как бы напоказ), читает благодарственные молитвы. В высокоторжественные же дни, хотя и участвует в Богослужении, но не выходит на молебны, а разоблачаясь, уходит из церкви, за что неоднократно был лишаем и трапезы... Даже в проскомидии он полагает святой хлеб не на середину, а на левый край, отчего все может легко опрокинуться, а прочие места занимает частицами и в них не наблюдает порядка. В Литургии, обратясь к аналою, не смотрит в служебник и как бы отвращается от святого престола и при выходах из алтаря требует напоминания. При великом же выходе, по перенесении Святых Даров, не держит служебника пред собою и не обращает очей и сердца к святому престолу, совершая подобающее поклонение, а все смотрит в книгу, лежащую на аналое, и трудно бывает возбудить его в ту минуту, чтобы положил хотя три поклонения, благоговейно благословил приносимые Дары и, раздробляя оные, не спешил, а тщательно губкою отер свои руки от прилипших крупиц... Поспешность его в Богослужении ни с чем несогласна. При возглашении же диаконом: "Исполни, владыко, святый потир" - он, даже не смотря на потир, отделенную часть Святого Агнца как бы бросает в него, что не позволяет ему и отправления чреды..."
И митрополит Филарет верил этому. Верил потому, что неоднократно сам убеждался в том при совместном служении с Феофилом.
Поверни его на место, говорил он в таких случаях своему архидиакону, когда блаженный оборачивался по обыкновению на восток, в то время, когда другие стояли на запад. И не подразумевая в поступках блаженного сокровенно-загадочного смысла, делал мысленное предположение, что Феофил поступает так не по каким-либо другим, ему одному ведомым тайнам, а по своему "малограмотству".
Не лишним будет сказать здесь, что господствующей чертой в управлении Лаврой у Высокопреосвященного Владыки Филарета было то, что он во всех своих распоряжениях являл себя не как власть имеющий, но как неуклонный и ревностный последователь и смиренный послушник всем уставам, правилам и обычаям, переданным инокам от святых преподобных Печерских. Поэтому образ жизни лаврской братии Владыка сводил в своих распоряжениях как бы к тому, что "первоначальницы святые чудотворные Киево-Печерские Лавры, Духом Святым просвещенные, установили и заповедали", и был для братии не как митрополит и даже как бы не настоятель, а как отец или старший собрат, словом авва, как назывались отцы древне-иноческого подвижничества. Его всегдашнее обращение, беседы, наставления, даже замечания и предостережения все было исполнено кротости, терпеливости и снисхождения. Он никому не внушал боязни или недоверчивости к себе, наоборот - все стремились к нему с радостью и откровенностью.2
Точно так же и здесь, понимая, что хотя жалоба начальника Иова и носила по внутреннему содержанию дух стремления к ненарушимости правил монастырского устава, но могла быть составлена и с примесью личной вражды к досадителю-блаженному, миролюбивый и кроткий Владыка, чтобы не выйти из границ начальственного жестокосердия, призывал блаженного к себе и подвергал его тайному допросу:
Феофил! так говорил ему кроткий Архипастырь, там на тебя опять пошли жалобы.
Сильный возсташа на мя и крепцыи взыскаша душу мою, тихо отвечал на это блаженный, потупив глаза.
Однако что же мне прикажешь делать с тобой?
Дивны дела Твоя, Господи! снова отвечал Феофил.
Пишут, что ты разводишь суеверие, соблазняешь братию.
Избави мя от клеветы человеческия...
Да ты не "избавляйся", а рассуди, брат... Начальство пристает, требует наказать тебя...
Господь прибежище мое и Спаситель мой, кого убоюся?
Ну, смотри у меня, заключал митрополит Филарет. Я с тобой рассчитаюсь, проказник.
В Господе мзда моя и утешение мое у Вышнего...
На этом разговор обрывался и, поклонившись митрополиту в ноги, блаженный поспешно выходил из покоев, оставляя маститого Архипастыря в таком же неведении относительно своей невинности, в каком Владыка находился и прежде...
Но насколько не любил первоначально святитель Филарет блаженного старца Феофила, настолько уважал старца Парфения. Каждое лето, отправляясь с ним в Голосеевскую пустынь, он возвращался в Лавру только на праздники и но окончании их уезжал назад. Там в самом уединенном углу пустыни, среди глубокой чащи тенистого сада, стояла келья Парфения. Тотчас по совершении ранней Литургии в домовой церкви Архипастыря, он удалялся в лес, где и совершал свое молитвенное правило, прочитывая дорогой всю Псалтирь. Составитель жизнеописания старца иеросхимонаха Парфения кратко, но глубоко и верно изобразил духовные отношении его со святителем Филаретом, выразив их в следующих назидательнейших чертах: "Велика была любовь Святителя к старцу, но беспредельна и преданность старца к Святителю. И этот духовный союз составлял для обоих утешение в их подвижническом странствии в житии сем. Душа-Архипастыря, утомлявшаяся нередко многотрудными занятиями своего сана, отдыхала в беседе просвещенного духом старца. А душа старца с безусловным доверием опиралась о мудрость Архипастыря".
Отчего же, спросите вы, при таком "монахолюбии" Высокопреосвященного Владыки Филарета и при истинно братском духе общения его с иноками Киево-Печерской Лавры он оставался так хладнокровен к выдающейся личности блаженного Феофила? Отчего он, питая великую любовь к иеросхимонаху Парфению, к подвигам старца Феофила оставался вначале почти равнодушным?
На это мы ответим так.