Страница 22 из 91
Построение получается в своем роде концентрическое. Мотив присутствия Бога "охватывает" весь эпизод; Петр охвачен вдохновением, "признаком Бога"; отрицательное определение "ужасен", "охваченное" положительными, светится, как темная Луна, отражающая свет Солнца. Свет - тоже "признак Бога"; и даже "ужасное" оборачивается у Пушкина возможностью "прекрасного", когда человек ведом Богом и за Богом идет.
Здесь объяснение скрытого обаяния пушкинских "отрицательных" героев. Недостатки - продолжение достоинств, говорит пословица. Сатана - это бывший ангел, возгордившийся и падший. Самый свирепый гонитель Христа Савл стал самым пламенным апостолом Христа - Павлом. Великий злодей замышлен Богом как, может быть, великий подвижник, но избрал другой путь. Пушкинские злодеи преступники - люди прекрасных возможностей, только вдохновленные не "свыше". "Как с вашим сердцем и умом Быть чувства мелкого рабом?" ("Евгений Онегин"); "Оставь герою сердце; что же Он будет без него? Тиран!" - говорится в стихотворении "Герой". Все "ужасное" в человеке есть извращение того "прекрасного", что дал ему Бог.
Гармоническое совершенство эпизода из "Полтавы" - опять-таки не изобретение Пушкина, не просто его "личный" взгляд на вещи. Еще один эксперимент: попробуем переставить, поменять местами слова "ужасен" и "прекрасен" ("Его глаза Сияют. Лик его прекрасен Движенья быстры. Он ужасен. Он весь..." и т.д.). Тогда отрицательное определение "ужасен" из центрального станет итоговым; изъят из обрамления двух положительных, оно вернет себе прямую буквальность, гармоническое равновесие определений разрушится, герой, о котором говорится, что он "свыше вдохновен", предстанет исчадием ада с "прекрасным" "ликом"; наконец, отблеск "ужасного" неизбежно падет на рядом стоящую заключительную строку "Он веси как Божия гроза" - и тогда все окажется поставлено с ног на голову Ибо Божье может быть "прекрасно" и может быть "грозно", но не может быть синонимом того, что в мирском языке называется "ужасным" - иначе нет границы между добром и злом.
Но граница между добром и злом для нормального сознания очевидна; и значит, построение Пушкиным образа отражает мир как объективно гармоническую "систему". Систему, где есть свой священнный порядок, иначе говоря, иерархия, где все - в том числе прекрасное и ужасное - на своих местах относительно Высшей правды. Тайна человека, символизируемая у Пушкина "пространством" взаимодействия противоположных начал, "охвачена" другим "пространством", другою тайной, находится в "поле" высшей реальности, знаменуемой словом Бог.
У Пушкина это может быть прямо указано, как это трижды сделано в описании Петра, или обозначено косвенным образом, или вообще обойдено молчанием,- но именно эта "исходная позиция" Пушкина "задана" его гением, интуицией. Петр в "Полтаве" руководим Богом и отдает себе в этом отчет; Борис Годунов и поминает Бога, и хотел бы обойтись без Бога; Пимен, Патриарх и Юродивый все видят в свете Божьей правды, а Марине Мнишек до нее нет дела. Петр Гринев в чудесных обстоятельствах, устраивающих его судьбу, видит вмешательство Провидения, а Германну высшая сила представляется "очарованной фортуной", у которой можно "вынудить клад" с помощью темной силы карт. Свою любовь к Онегину Татьяна осмысливает как религиозное прозрение ("То в вышнем суждено совете, То воля неба... Я знаю: ты мне послан Богом"), Онегину же религиозное чувство чуждо, и потому он проглядел то, что "было так возможно, Так близко". Сюжет "Пира во время чумы" построен вокруг религиозного отступничества главного героя. Но суть не в этих примерах, которые можно умножать, а в понимании Пушкиным тайны человека.
Прекрасно море в бурной мгле
И небо в блесках без лазури;
Но верь мне: дева на скале
Прекрасней волн, небес и бури, -
говорится в стихотворении "Буря". Необсуждаемая, доступная только вере ("Но верь мне...") данность, из которой исходит Пушкин, состоит в простой очевидности того, что человек настолько, говоря словами Гамлета, "сходен с Божеством", настолько выше прекрасной, но "равнодушной природы", настолько свободен, что от него самого зависит отказаться от своей свободы, от своего сходства с Божеством - и приравнять себя "квинтэссенции праха".
Исходя из этой данности, мы и получаем ответ на вопрос о том, как появляется, как выбирается зло.
4. Исследователи трагедии "Моцарт и Сальери" уделяют много сил рассмотрению Сальери как личности и как типа, анализу его психологии, его пути к преступлению; все это важно и интересно, но для исследователя порой чревато дурной бесконечностью, поскольку каждый вносит в ситуацию собственные нюансы. Важнее другое - самое начало трагедии, где Пушкин, по своему обыкновению, берет, что называется, быка за рога:
Все говорят: нет правды на земле;
Но правды нет - и выше. Для меня
Так это ясно, как простая гамма.
Оказывается, для преступления нужно не так много: всего лишь отвергнуть существование правды "на земле" и "выше". Выбор между добром и злом есть выбор между верой в Высшую правду и неверием в нее. Произнеся свои первые слова, Сальери готов к убийству.
Это значит, что всякое преступление имеет своим прообразом "сюжет", который в пушкинском творчестве не очень заметен только потому, что не лежит на поверхности, а присутствует в глубине: акт грехопадения, когда человек поверил не Богу, а сатане. Сальери - жертва демонической идеи, состоящей в том, что мир устроен Богом - если Бог вообще существует - дурно, несправедливо, неправильно и что, стало быть, "ошибку" следует исправить; это и сделал в свое время первоубийца Каин, обвинив перед тем Бога в несправедливости. Уверовав в эту идею, Сальери тоже убивает. Другого пути к преступлению нет: преступление - это окольный и ложный путь сделать мир лучше, чем он сделан,- хотя бы для одного меня. Преступление - это всегда отвержение Высшей правды во имя устроения, пользы, удобства ("для меня" или "для всех" - разница не имеет значения).
Но когда такой акт совершается, с пушкинскими героями происходит нечто причиняющее им крайнее неудобство, нечто странное и противоестественное. Они не испытывают радости от достижения цели. Разрушив иерархию ценностей, перевернув ее вверх ногами, они лишаются спокойствия, мечутся, испытывают страх, подходя порой к грани безумия. Не веруя в правду, которая "выше", отвергнув правду, которая "на земле", они выстроили другой мир, в котором и в самом деле - говоря словами булгаковского героя - "ничего нет", то есть получили то, во что уверовали: "по вере вашей да будет вам" (Мф.9,29). Против ожиданий, это стало их катастрофой.
Отсюда - и наше сострадание к ним, и неравнодушие к их добрым свойствам, и ощущение их человеческой значительности. Ведь тот мир неправды и хаоса, в который они пали, должен был бы устраивать их, казаться им удобным, как мутная вода для рыбака,- если бы в них самих не было Правды, которую они преступили; и вот они бьются, как рыбы, выброшенные на песок. Сквозь темный мир преступных помыслов, идей и деяний, из недоступной тайны человеческой души через все ужасное мерцает свет прекрасного, который есть там потому, что правда есть и выше. Это отражение в душе солнечного света Божьей правды есть совесть, "генетическая память" человечества о своем божественном происхождении.
Совесть - не только свет Правды, но и ее открытый огонь. "Пожарный огнь их домы истребил",- говорит Борис о народе; но посланное Богом бедствие не пробудило в людях, избравших на трон цареубийцу, сознание вины - и тогда пожаром Смуты оборачивается слово совести, сказанное Пименом, искра правды, брошенная им простодушно в жаждущую славы и власти душу будущего самозванца. "Как язвой моровой Душа сгорит",- жалуется Борис. "...Живей горят во мне Змеи сердечной угрызенья" ("Воспоминание"). "Глаголом жги сердца людей", - велит поэту "Бога глас". Солнце Правды отражается в человеческой душе, но душа - не мертвая, холодная Луна, и от мощного света она горит тем невыносимее, чем она темнее.
Человек оказывается в замкнутом кругу истинного, не мифического "парадокса человека": человека падшего, поправшего свое высокое предназначение - и страдающего от того, что он еще сохраняет в себе образ и подобие Бога.
Собственно, парадокс человека в том, что, имея совесть, человек порой не хочет расстаться с миром неправды. Несмотря ни на что, этот мир все же в какой-то степени удобен - прежде всего своею темнотой, где все перемешано и неразличимо; где что возможно, то и позволительно.
Совесть побуждает Сальери после ухода Моцарта заново вслушаться в его реплику о гении и злодействе - и, вспомнив легенду о преступлении Микеланджело, в ужасе предположить: