Страница 23 из 91
...или это сказка
Тупой, бессмысленной толпы, и не был
Убийцею создатель Ватикана?
Это страшный вопрос. До сих пор поведение Сальери было поведением богоборца, стремящегося, отвергнув правду "выше", утвердить свою "правду". И вот ему приходит в голову: а вдруг правда есть?
Что в этом вопросе? Только ли отчаянный страх остаться без удобной "сказки", где злодейство - для гения естественное занятие где не место "неким херувимам", где все так, будто правды и в самом деле нет? Или это - очищающий "священный ужас" при звуках арфы серафима" (о котором в том же году писал Пушкин в стихотворении "В часы забав иль праздной скуки")? Голос ли это "чада праха"; которого сорвалось, провалился замысел,- или "Бога глас", раздавшийся в падшей, но сохранившей все же богоподобие человеческой душе?
Тут не "простая гамма", тут снова - поле тайны и драмы человеческого духа, "тут дьявол с Богом борется, а поле битвы - сердца людей" (Достоевский).
Напряжение этого поля - напряжение между сердцем и совестью человека, с одной стороны, и безблагодатным, корыстным стремлением выпытать у "мироустройства" его "загадку": есть ли некий "секрет", позволяющий преступать грань между добром и злом, между гением и злодейством? Нет ли "закона", который санкционирует попрание образа Божия в человеке? Существуют ли "три карты", помогающие "вынудить клад у очарованной фортуны"?
Последние слова Сальери, слова о Бонаротти, нагруженные все" внутренней драмой человека, попытавшегося поставить на место Бога себя, свой разум и интерес, а в результате цепенеющего пере простым для веры, но неразрешимым для рассудка вопросом: есть ли правда или ее нет? - все это объективно символизирует судьбу новоевропейской культуры.
Эта культура богата прозрениями своих гениев, высокими религиозными и нравственными устремлениями, "великими борцами человечество" (Л.Шестов); и все же общий пафос ее - рациональный и интеллектуальный. Он определяется тем, что наличие Высшей правды для этой культуры - в основном не столько факт, сколько проблема. Эта культура не столько верует в наличие Высшей правды и переживает извращение ее в падшем мире - хотя и верует, и переживает,- сколько утверждает свое понимание правды "на земле" и изучает вопрос о правде, которая "выше".
Идеальной же предпосылкой для того и другого является само наличие падшего мира, где царят мрак, зло и неразбериха "относительности". Падший мир - лаборатория и строительная площадка новоевропейской культуры; поэтому культура эта - невольно, в силу своей природы, несмотря на все устремления гениев - крепко держится за "видимую неправду жизни", за ее трагизм и ужас, эту вечную почву, на которой произрастают цветы искусства и чудеса цивилизации. Более того, культура эта чем дальше, тем все больше увлекается этим трагизмом и ужасом, все упорнее эстетизирует то и другое как некую подлинную, последнюю правду о человеке и мире.
У Пушкина мир, как уже говорилось, выглядит не менее ужасающим, но отношение к нему - другое. Оно выражено в покаянии монаха-летописца: "Прогневали мы Бога, согрешили..." Пимен смотрит на наш мир "снаружи", с точки зрения Высшей реальности не как "мечты", а как факта - такого, который доступен только вере. Именно неверие и породило Смуту - так же как грехопадение породило падший мир. Покаяние Пимена напоминает о существовании другого мира, который был изначально предназначен для человека и утерян им, отчего существование человечества превратилось в смуту. Этот другой мир не нуждается ни в каком совершенствовании, ибо он совершенен,- человек лишь может в него вернуться, верой и духовным усилием восстановить в себе соответствие попранному Замыслу.
* * *
Не стоит искать подтверждения всех этих размышлений на поверхности словесного текста самого поэта - в противном случае он не был бы поэтом. Все рассмотренное естественно для Пушкина как дыхание, как голос и походка, полученные от природы. Впрочем, то, что необыкновенные свойства пушкинского художественного гения именно получены, зрелый Пушкин сознавал ясно - это отражено в "Пророке": "...И виждь, и внемли, Исполнись волею Моей",- повелевает Бога глас,- гений Пушкина руководим не "своей" волей. Строго говоря, в идеале всякий творческий талант есть способность внимать воле Творца всего; в этом смысле природа таланта близка к природе совести; все дело в том, насколько обладатель таланта это чувствует. Не всякий человек слушает свою совесть, не всякий художник духовно соответствует высоте своего таланта, нередко божественный дар становится орудием не Бога, а самого человека, его личных интересов и страстей, его себялюбия, гордыни, корысти. Не только от самого дара, но и от взаимоотношений с ним зависит масштаб художника, его творческая судьба, роль в культуре и истории. Чем внимательнее художник прислушивается к своему таланту как "Бога гласу", тем ближе он к подлинной правде, или - словами Достоевского - к "реализму в высшем смысле". У Пушкина безупречный слух на правду, его гений поистине "послушен" "веленью Божию" ("Памятник"), его художественная совесть абсолютна.
Это не значит, что лично он, поэт, непогрешим в жизни, совсем нет,- это значит, что он способен сознавать и видеть свои грехи, что бесконечно взыскательна его личная совесть. "Даже и в те поры,- писал Гоголь,- когда метался он сам в чаду страстей, поэзия была для него святыня - точно какой-то храм. Не входил он туда неопрятный и неприбранный; ничего не вносил он туда необдуманного, опрометчивого из собственной жизни своей; не вошла туда нагишом растрепанная действительность. А между тем все там - история его самого. Но это ни для кого незримо. Читатель услышал одно только благоуханье. Но какие вещества перегорели в душе поэта затем, чтобы издать это благоуханье, того никто не может услышать". Можно говорить о совершенно особого рода реализме, присущем Пушкину,- реализме онтологическом (бытийственном), который сквозь всю "растрепанность" человеческой жизни прозревает красоту и совершенство заложенных Богом основ бытия, величие божественного замысла о мире и человеке. Такой реализм и есть способность Пушкина "быть идеалистом, оставаясь вместе с тем и реалистом... глядя на жизнь, верить в правду и добро", о которой писал Л.Шестов и которая, по его мнению, ставит нашего поэта на совершенно особое место во всей европейской литературе.
В то же время Пушкин - поистине европейский писатель, давший в русской культуре новую, исполненную смысла жизнь всем лучшим и высоким началам культуры Европы. Его творчество стало явлением, в котором европейская культура преодолела трагическое противоречие своего христианского сознания, разрывавшегося между мрачной действительностью и светлым идеалом. Напомним, что тот экскурс в духовную историю европейской культуры, что был предпринят у нас в самом начале, России не касался: Русь приняла христианство значительно позже Западной Европы. В силу этого "отставания" духовные процессы на Западе и в России шли по-разному и как бы в противоположных направлениях. Пока в Европе назревал кризис христианского сознания, о чем шла речь в своем месте, на Руси шло стремительное становление такого сознания; в то время как в Европе духовные ценности вытеснялись из области идеалов ценностями прагматическими, "заботами века сего", в культуре Руси происходило обратное: земные блага, отнюдь не отвергаясь, осмыслялись как ценность относительная, высшим же благом признавалась праведность.
В культуре Европы нарастал трагизм - древнерусская же культура, вовсе не уклоняясь от изображения трагического и мрачного в жизни, в целом была светлой и полной радости жизни - вспомним несравненную красоту православных храмов, их яркое, праздничное убранство, сияние мира и гармонии, исходящее от "Святой Троицы" Андрея Рублева и других творений русской иконописи, жизнеутверждающую мудрость первого произведения русской христианской литературы - "Слова о законе и благодати" митрополита Илариона, могучую поэзию "Слова о полку Игореве". Это была высоко человечная культура, потому что основой ее была вера в человека как образ и подобие Бога, в Божью правду, в Божью любовь к человеку, пусть падшему, но все равно высшему творению Создателя, и надежда на Божье милосердие. Мрак падшего мира не ослеплял древнерусскую литературу, не толкал ее к трагизму или яростному обличительству: "нет убедительности в поношениях и нет истины, где нет любви" - пушкинские слова вполне применимы к характеру и пафосу этой литературы, которая поистине призывала "милость к падшим". Но настал момент, когда была предпринята попытка, кое в чем удавшаяся, радикально изменить весь строй этой культуры, переломить хребет "старой" Святой Руси с ее духовными традициями - "революция Петра" (определение Пушкина).