Страница 24 из 91
Культура Руси с ее православными идеалами была расценена как нечто отсталое, не способствующее материальному прогрессу, не соответствующее стандартам европейской цивилизации, где ведущую роль играли уже не "невидимые идеалы", а интересы земного устроения. Петр несомненно хотел России добра, всего себя положил на то, чтобы страна стала сильной, богатой, современной державой, способной противостоять многочисленным недругам, быстро развиваться и крепнуть. Но он не видел к этой цели иного пути, как - переделать нацию по чужому образцу, перестроить не только ее жизнь, нравы, но и саму душу народа, не считаясь с привычным и глубоко народным убеждением, что на первом месте в жизни должно быть духовное, а не материальное. Он не понимал (да и сейчас это мало кто понимает), что культура нации - это не роскошь, не внешнее украшение ее материального бытия, а условие полноценного существования державы, в том числе и материального. И в этом была нешуточная угроза судьбам России. Но семь веков после Крещения (которое, собственно, и создало русскую нацию и ее культуру) не могли уйти одним махом в небытие - даже "по манию царя", и даже такого, как Петр Великий. Христианская, православная "закваска" исторически очень скоро дала себя знать - и притом в той новой, уже чисто светской культуре, что родилась в петровской России.
Возникшая в XIX веке новая русская литература со временем поразила весь мир новой художественностью, новой правдой, новой духовностью, сочетающей "реализм" с "идеализмом",- и предъявила Европе христианский идеал в качестве "хорошо забытого" Европой "старого". Новой русской культуре принадлежит неоценимая заслуга в том, что Россия осталась Россией, не изменила своим православным идеалам - и именно благодаря этому стала мировой державой. Устремленность к этим идеалам, которая по-разному и порой противоречиво, но неизменно сказывается в русской литературе, будь то Лермонтов или Гоголь, Гончаров, Островский, Достоевский и другие,- эта глубоко народная черта и есть, собственно, основа загадочной "русской духовности", которая побудила Томаса Манна назвать русскую классику; XIX века "святой литературой". Употребив это слово, немецкий писатель оказался точен: ведь русская классика унаследовала - в новых условиях и новых формах - духовность культуры Святой Руси.
Ключевую роль здесь сыграл Пушкин. Проделанный выше анализ некоторых основных черт художественного мира Пушкина показывает, думается, что, будучи "по букве" писателем чисто светским, ярко и исключительно светским, он в то же время "по духу" унаследовал христианскую систему ценностей допетровской русской культуры, ее религиозную точку зрения на мир, жизнь и человека; но это проявляется не в "верхнем", идеологическом, слое пушкинского творчества, а на наиболее глубоком его уровне - в самом способе художественного мышления, в характере реализма, основанного на ощущении священности Бытия и обращенного к Высшей правде, в поэтической архитектонике и "строительных приемах", в голосе и походке пушкинского гения. "России определено было высокое предназначение",- сказал Пушкин, имея в виду спасение Европы от нашествия с Востока.
Высокое предназначение самого поэта состояло в том, чтобы залечить рану, нанесенную петровским переворотом, восстановить национальную преемственность и духовную родословную культуры, а значит - и самой России. Организм реагирует на травму, вырабатывая в самом себе залечивающие вещества, - культура России, отвечая на попытку изменить ее духовный строй, выдвинула Пушкина. Его творчество связало "концы" русской культурной истории, разрубленной Петром, и воссоединило ее в единое целое. В то же время все лучшее, что пришло из культуры Европы, получило у нас, благодаря Пушкину, свое место, свои русла, функции и пределы, стало работать на Россию, участвовать в строительстве новой великой культуры, которая, войдя в семью европейских народов на правах не только равной, но и "власть имеющей", явила в светских формах убереженные от катастрофы христианские идеалы. Все это и сделало Пушкина "солнечным центром нашей истории" (И. Ильин), определило его особую связь с судьбами России, его царственное место в национальной культуре и непрекращающуюся жизнь в народном сознании, в сердцах людей. Ведь история России продолжается; стало быть, и центр этой истории продолжает нести свою службу - независимо от того, осознаем ли мы, откуда, почему и зачем у нас такой центр, или только чувствуем его тепло и свет.
В заключение вспомним слова Достоевского о Пушкине как "некоторой великой тайне". Тайна пушкинского гения и в том, что столь великую миссию - историческую, культурную, духовную и в известном смысле религиозную - исполнил писатель, которого невозможно назвать ни религиозным, ни духовным писателем в специфическом смысле этих слов, который не перелагал псалмов, не размышлял в стихах, как Ломоносов, "о Божием величестве", не писал, как Державин, религиозных од, напротив - воспитывался в духе европейского Просвещения, скептицизма и материализма, в молодости писал о своем безверии, был автором "Гавриилиады" и на самом пороге "Бориса Годунова" склонялся к атеизму как "системе... более всего правдоподобной". Разумеется, все было бы понятней, если бы речь шла о деятеле, глубоко и ортодоксально верующем, благочестивом, вдохновленном высокими религиозными убеждениями и целями; правда, в таком случае мы, может быть, имели бы дело более с литературным проповедником - удалось ли бы ему сделать для России то, что сделал Пушкин, чей художественный мир, при всех сложностях личной духовной биографии автора, сам по себе пронизан светом божественной Правды?
Как раз драматизм личного пути Пушкина особенно ясно показывает, что он делал свое дело, исполнясь не своей волей, повинуясь "веленью Божию"; в этом смысле миссия, совершаемая через Пушкина,- дело Промысла, который - говорит Гоголь - "лучше печется о человеке", нежели сам человек.
1994
Пророк
Глава из книги "Да ведают потомки православных. Пушкин. Россия. Мы"
1/ Когда-то А.С.Хомяков, прекрасный поэт и глубокий мыслитель, упрекнул пушкинскую поэзию в отсутствии "басовых нот" - то есть в беззаботной легкокрылости, в недостаточном внимании к темному и мрачному в жизни, в малой глубине и основательности. Это было время "поэзии мысли", когда ценились стихи, впрямую философствующие, содержащие сильный рационалистический элемент; но главное, это был XIX век: "жестокий" и "железный", он все же был веком упований и перспектив, надежд на прогресс, на гармоническое, светлое и благоустроенное будущее. Слыша в Пушкине то, что рядом лежало,- гармоничность, ясность, легкость,- все остальное этот век слышал и понимал хуже и с неохотой - по тем же причинам, по каким считал Достоевского "жестоким" фантазером. Все, что мешало разумному благоустроению, представлялось чем-то отдельным от самой жизни и человека, каким-то временным явлением, вроде нарыва или опухоли,- так сказать, "пережитком", который унаследован от дикого прошлого жестоким настоящим и который необходимо удалить. Такая операция, естественно, требовала отдельного и повышенного внимания ко всему не светлому и не гармоническому, в художественном выражении - внятных "басовых нот".
Мироощущение и поэтика Пушкина совсем иные. Не "басовых нот" нет у него, а - их "отдельного" и акцентированного звучания (немногие исключения подтверждают это правило): у него - оркестр, в котором низы звучат в полную силу лишь в единстве с верхами, образуя то, что и в переносном, и в буквальном - музыкальном - смысле называется гармонией: "И пусть у гробового входа Младая будет жизнь играть"; "...Лик его ужасен. Движенья быстры. Он прекрасен",- ничто не выпячивается нарочито, везде покачивающееся, подвижное, живое равновесие живой жизни, в которой всегда есть верх и низ, свет и тень. Нам не навязывается тяжелая сосредоточенность на одной из чаш весов, нас не призывают ни отвернуться от "гробового входа" как вещи враждебной или даже просто чуждой жизни и ее радостям, ни упереться в этот вход взглядом, размышляя, как бы его упразднить насовсем и оставить только младую жизнь с ее игрой. Для Пушкина бытие есть единство и целостность, где нет ничего "отдельного" и самозаконного - такого, что можно было бы, для "улучшения" бытия, отрезать и выбросить. Это - основная, конституирующая черта пушкинского художественного мира; сегодня можно говорить об экологичности этого мира.