Страница 40 из 91
Далее. Автор "Андрея Шенье", он назвал себя пророком, узнав о смерти Александра,- но до того, через три-четыре месяца после "Андрея Шенье", он простил Александру "неправое гоненье", и это случилось в стихотворении с датой 19 октября: день в день за месяц до таганрогского события 19 ноября,- и тем он словно напророчил себе прощение от преемника Александра.
В VI главе романа он прощается с Ленским, в котором воплощена "юность легкая моя", и готовится в какой-то "новый путь" (о чем сказано будет в заключительных строфах главы) - и вот прошлая жизнь кончается, и новый царь заключает с ним, поэтом, союз.
Он и в самом деле на новом пути; словно за ним следят и его ведут. И на вершине всего - "Пророк", где путь ему указывает Бог. Все cxoдится.
Но странно: в лирических стихах первых лет свободы никакого торжества нет - совсем наоборот. Нарастает глубоко меланхолическая - говоря мягко - доминанта.
В "Зимней дороге", которую он пишет, ненадолго возвратясь в Михайловское, все бесконечно грустно, преходяще и непрочно. Единственное пятно живого света ("...Завтра, Нина..." и проч.), едва возникнув, тут же исчезает в ночном сумраке, волнистом тумане - будто мелькнуло на миг чужое теплое окно, и снова: "Грустно, Нина: путь мой скучен..." (это между "...обходя моря и земли" и "Пускаюсь ныне в новый путь"). "Колокольчик однозвучный Утомительно гремит": "скуЧной", "пеЧальные", "навстречу", "ЗвуЧно", "полноЧь", "раЗлуЧит" - все шепот, в котором тонет звон; и, снова повторенное в финале "одноЗвуЧен" одним тоскливым шепотом-звоном сменяет "шум и звон" "Пророка".
"Другие, хладные мечты, Другие, строгие заботы",- напишет он вскоре в окончании VI главы романа. И словно с комом в горле: "Дай оглянусь..." Здесь, в "Зимней дороге", он пытается "оглянуться": "Что-то слышится родное... То разгулье удалое, То сердечная тоска...",- это то, с чем бы надо проститься, как с Ленским; ведь он "Познал... новую печаль", новую тоску, "Другие, хладные мечты". "Чем; ближе к небу, тем холоднее",- говаривал Дельвиг. После "Пророка" становится холоднее.
Следует набросок о еще одном путнике:
В еврейской хижине лампада
В одном углу бледна горит,
Перед лампадою старик
Читает Библию. Седые
На книгу падают власы.
.....
На колокольне городской
Бьет полночь. - Вдруг рукой тяжелой
Стучатся к ним. Семья вздрогнула.
.....
И входит незнакомый странник.
В его руке дорожный посох.
Снова дорога, снова звон. Часы бьют полночь, и в это нехорошее время на пороге дома появляется человек, который "видел Христа, несущего крест, и издевался"; осужденный за это на бессмертие до Второго пришествия, он тяготится жизнью: "не смерть, жизнь ужасна". Так излагал свой замысел поэмы о Вечном Жиде поэт, несколько лет назад "издевавшийся" над Благовещением и непорочным зачатием.
(Другой долгожитель новозаветного предания, Симеон, переводя книгу Исайи, не поверил словам "Се, Дева во чреве приимет", решил в переводе "Деву" заменить "женой" и за это должен был жить до тех пор, пока не увидит Деву и не примет на руки Младенца; его "Ныне отпущаеши" - благодарность за милость и прощение, за возможность узреть исполнение пророчества, которым пренебрег, за окончание земного бытия. "Гавриилиада" связана с евангельской историей непорочного зачатия, "Пророк" - с книгой Исайи, которую переводил Симеон Богоприимец.)
Тема жажды смерти будет продолжена в следующем 1827 году в "Трех ключах" ("В степи мирской, печальной и безбрежной"; ср. пустынный и печальный пейзаж "Зимней дороги"). С христианской фразеологией ("В степи мирской") соседствуют античные образы: "Кастальский ключ" и "ключ забвенья", родной брат Леты, реки забвенья, текущей по ту сторону жизни; этот "холодный ключ" "слаще всех жар сердца утолит" - после "Пророка", где "сердцем" стал "угль, пылающий огнем"...
В "Арионе", написанном, почти в годовщину казни, о чудесном спасении от смерти, вариация на тему античного мифа помогает обрести такую поэтическую формулу его причастности к исторической драме последних лет, которая лишена мучительной для него и соблазнительной для окружающих противоречивости ("Арион" обычно трактуется как манифест "верности идеалам декабризма". В свое время я пытался показать, что и текст, и подтекст, и мифологический источник этому сопротивляются (см.: "Поэзия и судьба". Изд. 2-е (М., 1987) и 3-е (М., 1999), где в разделе "Народная тропа" помещена работа о послании "В Сибирь"). Сама "расстановка сил" в стихотворении иная, чем в декабрьских событиях: мятежники вовсе не плыли мирно по своим делам, как плывет "челн" в "Арионе", и отпор государства ("вихорь шумный") вовсе не последовал "вдруг", ни с того ни с сего, и заговорщиков было не "много", а мало. Все становится на свои места, если - в полном соответствии с античной традицией - понимать под гибнущим "грузным" челном пли кораблем не заговорщиков, а все государство в годину бедствий (грянувшую 19 ноября 1825 года в Таганроге).
Тогда молчаливый - и погибший первым - "кормщик" это не кто иной, как Александр; а "таинственный певец" пел свои "гимны" ("гимны смелые" - "Вольность") не сепаратному сообществу, а всей нации, включая власть и оппозицию, и это были "гимны" Закону ("Вольность"), которые он и теперь продолжает петь, называя "гимнами прежними".) - и в то же время по-иному оборачивает тему смерти: "таинственный певец" не подлежит общей участи в "лоне волн", жизнь его не ему принадлежит и остается не сетовать, а благодарно недоумевать, суша влажную ризу на солнце.
И тут же следует, на ту же тему спасения, новая вариация, но в совсем ином материале, на ином языке, помеченном церковнославянизмами: "Акафист Е.Н.Карамзиной", где автор, оставляя в стороне тему "певца", смиренно сравнивает себя просто с "пловцом" (ср. "Погиб и кормщик, и пловец"), спасшимся по милосердию "Провиденья" и несущим дар благоговейной хвалы "Святой Владычице" - чистой Деве; тяготение к этому образу стало с некоторого времени неотвязной слабостью автора.
Изложение одного и того же комплекса переживаний параллельно, в двух разных культурных языках, античном и библейском, настойчиво ведет к вопросу: не приходила ли ему в голову, на слух; в поэтическое воображение богатейшая рифма поэтики бытия, образуемая созвучием античного мифа и книги Священного Писания: челн - и корабль; "вихорь шумный" и воздвигнутый Господом "крепкий ветер"; "гроза" и "великая буря", сделавшаяся на море; погибающий в волнах человек; дельфин и кит; "таинственный певец" Арион и избранный Господом пророк Иона? "И сказал Господь киту, и он изверг Иону на сушу" (Иона2,11) - "На берег выброшен грозою..."
Но, рифмуя, две судьбы обнаруживают свою разность. У Ариона (пушкинского), что называется, все в порядке: он как до "грозы", так и после, поет одни и те же "гимны" (в плане биографии автора имеется в виду гражданская позиция). У Ионы совсем иначе: "...встань, иди в Ниневию, город великий, и проповедуй в нем..." (Иона1,2),- сказал ему Господь ("Восстань, пророк... И, обходя моря и земли, Глаголом жги..." - велел, без всяких гражданских заданий, "Бога глас" в "Пророке"). Но Иона не пошел: "И встал Иона, чтобы бежать в Фарсис от лица Господня" (Иона1,3),- и вот тогда-то разразилась на море буря. А когда Иона по молитве своей был спасен - "было слово Господне к Ионе вторично: встань, иди в Ниневию, город великий, и проповедуй в ней, что Я повелел тебе" (Иона3,1-2). Рифма бытия словно прямо окликает его.
Появляется "Ангел" - будто во исполнение просьбы Жуковского, написавшего когда-то, прочитав "Демона": "Прощай, чертик, будь ангелом". Образ Ангела изумительно проникновенен, в духе Рублева. Но "герой" стихов - Демон: ему дано явление Истины (которого ждет, терзаясь бессмертием, Вечный Жид; которое дано было Ионе; которое узрел Симеон; которому посвящено стихотворение о явлении шестикрылого ангела поэту), мир его поколеблен...
Вся эта лирика 1827 года - единый и трепещущий клубок, и в нем - "Поэт" ("Пока не требует поэта"), где автор выходит к прямому диалогу с собственным "Пророком".
Это - иной взгляд на дело поэта, другая концепция поэзии, ее разовьет "серебряный век".
Перекликаются некоторые внешние черты: "пустыня мрачная" - "суетный свет", "ничтожные" дети "мира"; "Бога глас" - "божественный глагол"; "испуганная орлица" - "пробудившийся орел"; но внутри все различно.
В "Пророке" герой томим в пустыне "духовной жаждою" - в "Поэте" "малодушно погружен" в заботы суетного света. Там - однократное и необратимое преображение в пророка; здесь - многократный, так сказать регулярным порядком, пифический транс; там - Единый Бог, здесь - Аполлон; там поэт-пророк посылается к людям, здесь - бежит от людей; там - очищение и одухотворение раз и навсегда; здесь - равные права высокого и низкого на душу поэта, их натуральный "паритет". Наконец, в отличие от "Пророка", в "Поэте" от поэта никакой личной жертвы не требуется: единственное лишение, которому он подвергается,- расставание с "забавами мира" и "заботами суетного света", от которых он, впрочем, и сам "тоскует"; во всяком случае, ни о каких муках пророческого служения речи нет. "Испуганная орлица" превращается в "пробудившегося орла", ветхозаветно-евангельское представление о душе как сущности женственной, в ее отношении к Богу, сменяется античным, горделиво-мужественным.