Страница 41 из 91
Все это, вообще говоря, чистая правда - правда естества поэта; перед нами - природная сущность поэтического дара как способности воспринимать и оформлять стихии бытия (ср. "О назначении поэта" Блока), и эта природная правда общезначима, относится к любому поэту. Оттого, может быть, и изложение ведется не в первом, как в "Пророке", а принципиально (как заметила И.Сурат) в третьем лице: "он".
Но в "Пророке" речь шла вовсе не о любом поэте, а об этом, обозначенном как "я",- только о нем одном; и о некой его особой, не как у "любого" поэта, миссии: оттого природные способности и были заменены сверхприродными.
И вот теперь этот поэт особого рода оглядывается на гильдию "поэтов вообще", от которых их дело особенных жертв не требует.
Противостояние "Пророку" продолжает перевод из Шенье "Близ мест, где царствует Венеция златая". Он полон перекличек с окружающими стихами на темы удела и жизненного пути: "На море жизненном..." (ср. "...моря и земли", "В степи мирской, печальной и безбрежной", "Арион", "Акафист..."), "тайные стихи" (ср. "таинственный певец") и пр. Но "тайные стихи" - "без отзыва утешно я пою", всего лишь "для забавы, Без дальных умыслов...", словно это беспечный лицейский "мудрец", никому ничем не обязанный, поющий ни для кого, ни для чего - для себя, а никакой не пророк.
И черновой - точный, соответствующий французскому оригиналу - вариант "Бога полн" (ср. "Исполнись волею Моей") заменяется: "И тихой думы полн..."
И почти тут же раздается другой голос:
Блажен в златом кругу вельмож
Пиит, внимаемый царями...
.....
Он украшает их пиры
И внемлет умные хвалы.
Меж тем за тяжкими дверями,
Теснясь у черного крыльца,
Народ, гоняемый слугами,
Поодаль слушает певца.
Словно встрепенулась, отверзла очи испуганная орлица.
10. Как раз к этому времени относятся его попытки жениться, устроить семью, обрести очаг, Дом, осознаваемый им как святыня. В 1826 году он сватался к Софье Пушкиной, с 1827-го увлечен Ек.Ушаковой, в будущем 1828 будет предлагать руку и сердце Анне Олениной, в конце года увидит Наталью Гончарову. А параллельно - с азартом и какой-то яростью догуливает и проматывает остатки холостой жизни, словно стремясь впрок насытить все свои страсти, все стихийное и темное, словно страшась оставить для будущего брака даже клочок прежней "гибельной свободы". Размышляя над устной повестью "Уединенный домик на Васильевском", Ахматова говорит о периоде, когда происходит "некое осознание своей жизни как падения (карты, девки, гульба), которое, если не спасет какая-нибудь Вера, кончится безумием", когда "исследователю грозит опасность заблудиться в прелестном цветнике избранниц, когда Оленина и Закревская совпадают по времени, Пушкин хвастает своей победой у Керн (в печально знаменитом даже у невежд письме к Соболевскому.- В Н.), несомненно как-то связан с Хитрово (которая на 16 лет старше его. - В.Н.) и тогда же соперничал с Мицкевичем у Собаньской. И все это только в Петербурге... Все эти "мгновенные" страсти не могли у человека с характером Пушкина протекать безболезненно" (Анна Ахматова. О Пушкине. Статьи и заметки. М., 1977, с. 209, 213-214. - В.Н.).
Один из памятников этого периода - жанровая картинка "Сводня грустно за столом", навевающая ассоциации с "малыми голландцами", а сама навеянная визитами в дом терпимости известной Софьи Остафьевны и, соответственно, не ограничивающая себя в непечатных выражениях. Вещица эта блистательно забавна, а одно место - главное - просто уморительно:
Сводне бедной гость в ответ:
"Нет, не беспокойтесь,
Мне охоты что-то нет,
Девушки, не бойтесь".
Это не просто смешно - здесь вся соль картинки, обманывающей живописно подготовленное читательское ожидание. Гость, "хороший человек", который у "девушек" "как дома", нынче пришел совсем не за тем, за чем сюда ходят, нынче ему охоты что-то нет - просто заглянул, видно, на огонек, как бывает, когда некуда себя деть. И забавная картинка оканчивается тоскливо. Вот вроде бы и все.
Но "неохота" зазвучит иначе, если вспомнить еще раз тот текст, что приводился в связи с элегией "Под небом голубым...",- он относится к этому же году:
Весна, весна, пора любви,
Как грустно мне твое явленье.
.....
Как чуждо сердцу наслажденье...
Все, что ликует и блестит,
Наводит скуку и томленье.
Признание "Мне охоты что-то нет" представляется травестийным, пародийным вариантом того же мотива.
В нашем контексте это и само по себе значительно - но как раз тут контекст может быть внутренне расширен. К жанровой картинке по времени вплотную примыкает другой опус: "Рефутация г-на Беранжера" - тоже шутка, но уже не из частной жизни, а в государственно-патриотическом духе: роскошная стилизация военного фольклора, грубого солдатского юмора, "разгулья удалого", для которого невелика разница между посещением борделя воспитанным человеком и "визитом" русских войск в Париж. Казалось бы, сверх временного соседства, две эти выходки ничто существенное не объединяет кроме яркой колоритности и юмора, да еще откровенной и функциональной нецензурщины,- но дело оборачивается иначе в виду VII онегинской главы.
Ведь, как видели мы в своем месте, набросок "Весна, весна, пора любви" превратился во II строфу этой главы и определил тональность ее более чем печального начала. Что же касается ее эксцентрического финала: "Благослови мой долгий труд, О ты, эпическая муза... Хоть поздно, а вступленье есть",- то подчеркнутая шутливость ("Я классицизму отдал честь") здесь не более чем шутка, ибо правды в этом финале гораздо больше, чем пародии. В VII главе сюжет романа выходит на совсем новый уровень, обнаруживает и в самом деле эпический масштаб: сквозь историю частных лиц просвечивает тема судеб России - об этом явственнее всего говорит роль и место в главе образа Наполеона, темы двенадцатого года, пожара Москвы,- судеб, в которые вплетается судьба Татьяны. Этот-то исторический план и составляет основу "Рефутации...", которая, стало быть, находится в таком же пародийно-травестийном отношении к "эпическому" плану VII главы, заявленному в ее финале, как картинка из частной жизни "Сводня..." - к лирической теме, введенной одною из начальных ее строф. За двумя непристойными шутками - бездна серьезности.
Это лишний раз говорит о том, что параллельные прямые у Пушкина, как правило, где-то пересекаются и что лирика периода, о котором идет речь, составляет тесное единство, где самое внутреннее и интимное неотделимо от внешнего и сверхличного.
Впечатляющий пример - стихотворение, возникшее - если следовать академической традиции - между "Ангелом" и наброском "Весна, весна, пора любви". Это - "Какая ночь! Мороз трескучий",- вещь, содержащая не характерные вообще для Пушкина черты жестокого натурализма:
Мучений свежий след кругом:
Где труп, разрубленный сразмаха,
Где столп, где вилы; там котлы,
Остывшей полные смолы;
Здесь опрокинутая плаха;
Торчат железные зубцы,
С костями груды пепла тлеют,
На кольях, скорчась, мертвецы
Оцепенелые чернеют...
Через кровавую, после массовой казни, площадь Москвы беспечно "летит... на свиданье" царский опричник, "кромешник молодой", накануне участвовавший в истязаниях и убийствах; успокаивая коня, испугавшегося виселицы с трупом ("Но борзый конь под плетью бьется, Храпит, и фыркает, и рвется Назад..." - ср. в VI главе "Онегина": "Почуя мертвого, храпят И бьются кони..."), он весело уговаривает его:
"...Чего боишься? Что с тобой?
Не мы ли здесь вчера скакали,
Не мы ли яростно топтали,
Усердной местию горя,
Лихих изменников царя?
Не их ли кровию омыты
Твои булатные копыты!
Теперь ужель их не узнал?.."
И преодолев сопротивление коня, "Спешит, летит он на свиданье, В его груди кипит желанье", он по трупам скачет дальше - "удалое", полное сил и похоти молодое животное, для которого трупы и кровь - не препятствие для "желанья" и "свиданья", азарт зверского убийства и любовная страсть - едва ли не одно и то же. Тут с особенной выразительностью звучит "яростно топтали", обнаруживающее в этом контексте, призвук того значения, которое слово "топтать" имеет в крестьянском употреблении, на птичнике.
Это написано, как и "Арион", в непосредственном соседстве с годовщиной казни декабристов (виселица - центральный эпизод), написано поэтом, который, избежав наказания, обласканный тем, кто казнил и сослал "Лихих изменников царя", вкушает радости жизни на свободе и в славе, светские удовольствия, волочится за женщинами, в "прелестном цветнике" которых исследователь может заблудиться,- и все это в то время, когда "друзья, братья, товарищи" влачат кандалы во глубине сибирских руд и минул лишь год со дня повешения.
Через некоторое время - прелестный набросок "в народном духе" "Всем красны боярские конюшни". Тут ни площади, ни казни - просто "младой конюх" скачет каждую ночь "К красной девке в гости...", как тот опричник,- и после этого