Страница 49 из 91
Что до "Медного всадника", который уже, кажется, растворился, расточился в интерпретациях социального, политического, исторического, психологического и пр. рода, то, думаю, его нерастворимого ядра - или, может быть, точнее, зерна, откуда поэма растет, в котором ее онтология,- не увидеть без того же "Анчара". Начать хоть с начала:
В пустыне чахлой и скупой
.....
Анчар, как грозный часовой,
Стоит - один..... На берегу пустынных волн
Стоял он...
"Отсель грозить мы будем..."
"Стоял он..." - то есть "непобедимый владыка"; а кто же еще? Дальше:
Природа жаждущих
степей
Его в день гнева породила...
К соседям в чуждые пределы. "...Природой здесь нам
суждено..."
Отсель грозить...
Назло надменному соседу.
С горизонтальным "порядком" лежащего мира соотносится роскошный порядок земного града, который "пышно, горделиво" "вознесся": творение "непобедимого владыки", который всего лишь продолжает природу (ср. "Анчар"), делая одно с ней дело ("Природой... суждено"), однако претендует быть подобием Творца, то есть "с Божией стихией... совладеть", подчинив ее себе.
Можно, вероятно, продолжать и дальше по деталям и частностям, но лучше сразу обратиться к зерну.
Прояснились
В нем страшно мысли. Он узнал
И место, где потоп играл....
.....
и того,
Кто неподвижно возвышался
Во мраке медною главой,
Того, чьей волей роковой
Под морем город основался...
Город основался под морем? Но ведь:
"Господня земля, и исполнение ея, вселенная и вси живущий на ней. Той на морях основал ю есть и на реках уготовал ю есть" (Пс.23,1-2),- а не под морем!
"Кто взыдет на гору Господню? Или кто станет на месте святем Его? Неповинен руками и чист сердцем... Сей приимет благословение от Господа и милость от Бога, Спаса своего" (там же, 3-4).
И прямо в темной вышине
Над огражденною скалою
Кумир с простертою рукою
Сидел на бронзовом коне.
Человек, руководимый лишь "природой", взошел на гору Господню и стал на святом месте Его, чтобы тою же "природой" повелевать. "Медный всадник" - это мир "Анчара", явленный в действительности: мир, где все наоборот.
И получается как в "Обвале": сначала все изумительно - и "юный град", и "со всех концов земли", одним словом: "И путь по нем широкий шел...",- но потом... Потом - то, что написал когда-то один лицеист - в шутку:
Ведь в мрачный ад дорога широка.
("Монах", 1813)
"И вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя "смерть"; и ад следовал за ним" (Откр.6,8):
И озарен луною бледной,
Простерши руку в вышине,
За ним несется всадник медный
На звонко скачущем коне.
Думал ли он о чем-либо подобном, когда в письме к А.И.Тургеневу (7 мая 1821, Кишинев) назвал, шутник, "сочинением во вкусе Апокалипсиса" свою "Гавриилиаду"? Уж верно нет. Но был ли бы "Медный всадник" без "Гавриилиады"? - вот вопрос. Во всяком случае, убежден, что "Медного всадника", как и всего того, что мы называем "поздний Пушкин", не было бы без "Анчара", созданного тогда, когда шло дело о кощунственной юношеской поэме, когда прозвучал нему голос "из бури" (Иов40,1).
Создав "Анчар", он, в сущности, был уже готов к тому диалогу, который предстоял ему спустя год с лишним, когда ему ответили - уже не из бури.
16. Филарет
Когда в январе 1830 года Е.М. Хитрово известила Пушкина о том, что "Дар напрасный, дар случайный" ("Северные цветы" на 1830 год) прочел и отвечает ему стихами митрополит Московский, он, по-видимому, растерялся; это видно из его развязного, почти наглого ответа (см. "Христианство Пушкина: проблема и легенды", ч.2: "Легенды" - В.Н.). Последнее время все его учат, все указывают ему, что можно и чего нельзя, он уже получил целый ряд выговоров от начальства - и вот заранее ощетинивается; но из бравады, с ее шутовским самоуничижением ("скептические куплеты"), как раз и выглядывает растерянность: что он там написал?
Положение и впрямь было опасное и, что того хуже, неловкое: человек, который мог при желании стереть его в порошок за новое (вспомним, что письмо о "Гавриилиаде" лежит у царя) богохульство (Булгарин уже успел где-то вякнуть на эту тему), первоиерарх Русской Церкви, рангом равный, по существу, местоблюстителю Патриарха (при отсутствии патриаршества, уничтоженного Петром) и обладающий соответственным непререкаемым авторитетом,- этот человек величественно снисходит к нему со стихотворением! К чему бы это? и что там, в этих стихах? и - что немаловажно - каковы сами стихи, в ответ на которые нужно будет непременно как-то поступить?
Через какие-то дни он эти стихи получил - не знаем, как это было,- и прочел:
Не напрасно, не случайно
Жизнь от Бога мне дана.
Не без воли Бога тайной
И на казнь осуждена.
Сам я своенравной властью
Зло из темных бездн воззвал,
Сам наполнил душу страстью,
Ум сомненьем взволновал.
Вспомнись мне,
Забвенный мною!
Просияй сквозь сумрак дум,-
И созиждется Тобою
Сердце чисто, светел ум.
["Сердце чисто созижди во мне, Боже, и дух прав обнови во утробе моей" (Пс.50,12) - В.Н.].
Мне почему-то кажется, что первым делом он испытал облегчение: стихи были хорошие. Не шедевр - но отнюдь не благочестивая графомания. Более того: они были искусны и в каком-то смысле остроумны. Наследуя традицию древней церковной учености (в которую входила и версификация), автор умело воспроизвел структуру, лексику и рифмовку стихотворения "Дар напрасный, дар случайный", но сменил его смысловую ось; а в конце напомнил своему адресату тот самый, Покаянный, псалом, противостояние которому было неявной осью "Воспоминания" - этого пролога к стихам о даре (хотя знал ли Филарет "Воспоминание", читал ли?). В "Воспоминании" был сдвинут с места и перевернут на голову псалом пророка Давида, в стихах о даре то же было сделано с "Пророком" Пушкина; автор ответа разом, властно и простодушно, перевернул и поставил на место и то и другое ("Стихи хорошие, крепкие",- сказал мне когда-то поэт Борис Слуцкий. - В.Н.).
Само содержание ответа вряд ли было открытием для Пушкина: все, что было в нем сказано, он мог сказать, да собственно уже и сказал, себе сам - больше года назад был написан (еще не напечатан) "Анчар", месяц назад - "Монастырь на Казбеке". Но ведь именно так и звучал ответ - как ответ поэта себе самому, а не поучение со стороны! Словно автор в душу ему заглянул.
Тут и было, думаю, потрясение: прозорливостью и тактом. Вообще - поступком. Когда в своем ответе "В часы забав иль праздной скуки" он говорит про "потоки слез нежданных", здесь нет лукавства. Судя по цитированной записке Елизавете Михайловне, такого он и в самом деле никак не ждал. Его не обвинили в богохульстве, как обвиняли Иова его друзья, ему не прочли нотацию, не сделали выговора - с ним поступили так, как поступил с Иовом Господь, со всею твердостью поставивший его на место - "Ты хочешь ниспровергнуть суд Мой, обвинить Меня, чтобы оправдать себя?" (Иов40,3),- но простивший и благословивший: ведь все свои речи Иов обращал прямо к Всевышнему, говорил с живым Богом; и за веру Бог оправдал его.
Подобие такого же прямого обращения к Богу и услышал в бунтарских, богохульных стихах о даре напрасном и "враждебной власти" автор ответа на них. Вера, по апостолу Павлу, есть "удостоверение в уповаемом и уверенность в невидимом" (Евр.11,1). "Уверенность в невидимом", как уже говорилось, у Пушкина была едва ли не отродясь - а вот с упованием бывает всегда труднее, оно требует духовных усилий. Не жажду ли такого усилия, не потребность ли в уповании, скрытую в парадоксальной, одиозной форме, прозрел в стихотворении Пушкина святитель Московский, выдающийся церковный деятель и христианский мыслитель, великий проповедник, "отец русского богословия" (В.Н.Лосский), а ныне иже во святых отец наш Филарет?
Ходили слухи, что он нравом крут и чуть ли не жесток,- впрочем, распространены они были более в светских кругах, чем в церковных, где без строгости и нельзя,- но вот свидетельство мирянина: "Как кротко выслушивал он мои мнимофилософские лжеубеждения! Как мирно возражал он на все нелепости, бережно прикасаясь к молодому самолюбию и осторожно умеряя во мне гордость безумия. Другие на его месте, изо ста 99, с гневом удалились бы от меня. Но он... вынес мой бред и терпеливо подламывал мало-помалу подпорки моего полудеизма, полуматериализма, фатализма и т.д." (И.Корсунский. Черты из жития святого праведного Филарета Милостивого в жизни Филарета, митрополита Московского. Сергиев Посад, 1893, с.59. - В.Н.). Это относится как раз к концу 20-х годов.