Страница 50 из 91
Акт сострадания - вот, думаю, то главное, что на Пушкина, с его впечатлительностью, горячей отзывчивостью на малейшее участие, всякое доброе слово или движение души, должно было произвести глубочайшее впечатление в стихах и самом поступке Филарета. Его расслышали, верно поняли, ему протянули руку - и откуда! Верховный пастырь, без чьего благословения Синод не принимал ни одного важного решения (хотя Филарет покинул Синод), нелицеприятный к сильным мира, в том числе и к государю, внял его воплю о помощи, спустился со своей высоты, умалился до второстепенного стихотворца и приблизился к нему с увещеванием - понимая, по всей вероятности, что здесь случай непростой и человек непростой - избранный человек, нужный Богу, Отечеству и людям.
Стихи митрополита Московского были прочитаны Пушкиным в первой половине - середине января 1830 года. Ответ, "В часы забав иль праздной скуки", датирован 19 января. Здесь нет той дистанции времени, которая, как правило, нужна ему, особенно в серьезных случаях, чтобы воплощать переживаемое не в гуще его, а хотя бы на шаг отступя ("Прошла любовь, явилась муза"). Это стихи, написанные врасплох. Советское - и либеральное - мнение о них кислое: они недостаточно для Пушкина хороши, в строках о "струне лукавой", о слезах и "ранах совести", о "чистом елее" и "священном ужасе", во всем слышат звон лукавой струны, принужденность, искусственность, не смущаясь тем, что в итоге выходит самый непотребный цинизм - не в стихах, а в поступке. Спорить не трудно, но бесполезно: все это и в самом деле можно прочесть - и даже неизбежно так прочтется - при одном простом условии: если не верить (в любом смысле этого слова или в обоих вместе).
В ином случае, то есть в случае веры,- стихи прекрасны каким-то "нежданным", как "слезы", юношески возвышенным простодушием, не успевшим спрятать себя (не случайна реминисценция юношеского "Безверия": "И мощная к нему рука с дарами мира Не простирается из-за пределов мира" - "И ныне с высоты духовной Мне руку простираешь ты"); хороши даже и очевидной громоздкой неуклюжестью пассажа "Твоим огнем душа палима Отвергла мрак земных сует", в котором, как и в "арфе серафима", явственно прочитывается и язык, и возрожденный смысл "Пророка" с его пустыней мрачной и углем пылающим; ясно, что через Филарета ответ обращен дальше и выше: "Когда твой голос величавый Меня внезапно поражал" - о том же, о чем: "И Бога глас ко мне воззвал".
"Из чрева преисподней я возопил, и Ты услышал голос мой" (Иона2,3).
Вообще с этим стихотворением неуютно тем, для кого поэзия Пушкина - лишь (или прежде всего) совершенное художество. Это стихотворение - прежде всего факт его жизни, а не художества. Верить же ему или не верить - это уже по части жизни нашей собственной.
Впрочем, в известной мере это относится и к большинству стихотворений, которые затронуты в этих заметках, особенно к основным, в том числе в первую очередь к "Пророку". Если не верить, что "Пророк" написан о себе, а не является лишь живописной картиной в библейском духе,- тогда все внутренние связи между стихами 1826-28 годов, показанные здесь, мною выдуманы.
Вскоре после окончания (октябрь 1928) дела о "Гавриилиаде" (написанной, кстати, Великим Постом 1821 года) и "Анчара", перебеленного 9 ноября 1828 года, он впервые видит Наталью Гончарову. Спустя неполных три месяца после ответа Филарету, весной 1830 года, Великим Постом (6 апреля), он получает согласие на брак с нею; помолвка совершается через месяц, 6 мая, на Пасху.
"...И знала рай в объятиях моих",- скажет Вальсингам о Матильде, глядящей на него с небес. Наталья Николаевна такого рая еще не знает. Тем не менее как раз об объятиях написано стихотворение, по общепринятой традиции относимое именно к ней: самое интимное, самое откровенное, едва ли не бесстыдное (во всяком случае, не менее в своем роде смелое, чем эротика "Гавриилиады"); стихотворение, являющееся в то же время последним эротическим и вообще любовным стихотворением Пушкина и датируемое во всех списках (автографа нет) 19 января, тем самым днем, каким датирован ответ Филарету.
17. "Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем"
"В сущности, перед нами подробнейшее, чисто физиологическое описание полового акта. А между тем читаешь - и изумляешься: "какое произошло волшебство, что грязное неприличие, голая физиология претворились в такую чистую, глубоко целомудренную красоту?" (В.Вересаев. В двух планах. Статьи о Пушкине. М.,1929,с.138. - В.Н.).
Оставим и грязь, и неприличие, и физиологию, и фразеологию доктору Вересаеву - точнее, медицинскому натурализму его зрения. Но вот что точно смущало людей, так это вопрос о годе: может быть, все-таки это не 1830? Ведь тогда в январе и о помолвке речи еще не было, и ничего такого между поэтом и предметом его страсти быть не могло. Если бы могло - тогда, прощай брак: тут Пушкин был человек серьезный. Тогда как же? Ведь стихи-то - вот они, в них все рассказано...
И вот в одном из списков год 1830 целомудренно заменен на 1831 (свадьба, однако, состоялась только в феврале 1831; была попытка - у П. Ефремова - датировать и 1832-м). В другом списке стихи адресуются "Прелестнице", еще в одном названы "Антологическим стихотворением". В иных - твердо: "Жене" (а она еще и не невеста, если это 1830).
Все это от привычки думать, что лирика Пушкина - "отражение" действительности: сначала было в "биографии", потом "отразилось" в поэзии ("автобиографичность").
Но ведь это заблуждение. Совершенно не обязательно, чтобы "было". "Во тьме твои глаза блистают предо мною" и прочее, создающее почти физическое ощущение присутствия возлюбленной,- на самом деле только плод воображения: "Ночь" (1823) - это стихи не о ночи любви, это стихи о том, как он ночью пишет стихи о любви,- и только. И вообще, у него есть прямая декларация, которую почему-то никто не воспринял всерьез:
Замечу кстати: все поэты -
Любви мечтательной друзья.
Бывало, милые предметы
Мне снились, и душа моя
Их образ тайный сохранила;
Их после муза оживила...
Это из первой главы "Онегина" (а курсив мой). Для того чтобы "милый предмет" был воплощен в стихах, ему вовсе не обязательно наличествовать в действительности, он может быть поэтом воображен, музой "оживлен" - и так начать существовать, а нам кажется, что он есть на самом деле; здесь, думаю, природа мифа об "утаенной любви".
То же можно сказать и об акте любви: он может быть воплощен в стихах, не имев места в действительности. Ничего странного в этом нет, дело обычное; просто у непоэтов это бывает не в стихах.
Пушкину, поэту, тут на память может прийти Пигмалион: вообразил (изобразил) - полюбил - оживил. Он и припоминается автору "Онегина" и его музе, когда они сочиняют IV главу романа (строфы о женщинах, в окончательный текст не вошедшие):
Все в ней алкало слез и стона,
Питалось кровию моей...
То вдруг я мрамор видел в ней
Перед мольбой Пигмалиона
Еще холодный и немой,
Но вскоре жаркий и живой.
Прямое предвосхищение "Нет, я не дорожу...".
Здесь - "вамп", а там будет "змия"; здесь - "Перед мольбой Пигмалиона" - там "...склоняяся на долгие моленья"; здесь "мрамор... холодный и немой", там "стыдливо-холодна... Едва ответствуешь..."; здесь - "вскоре жаркий и живой", там "И оживляешься...".
Предвосхищение - не только исчерпывающее, но и объясняющее: акт любви - не всякой, а такой и своей - приравнивается Пушкиным к акту творчества; "я" - художник, любовью оживляющий холодную статую. "Смиренница" здесь - нечто вроде белого листа бумаги.
(Между прочим, Пушкин, более чем в полтора раза старший Наташи Гончаровой, будет относиться к ней, уже жене, если и не совсем как к белому листу, то во всяком случае как к существу, которое надо еще воспитать, создать как женщину и личность.)
Сверх этого, рельефно выступает одна из магистральных пушкинских тем глубокого метафизического значения: оппозиция двух типов женщин - страстного (Зарема) и кроткого (Мария). Впрочем, не только женщин: демонического и ангельского начал в человеке.
Или вот еще сопоставление:
Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем,
Восторгом чувственным, безумством, исступленьем...
"Нет; решительно нет: восторг исключает спокойствие, необходимое условие прекрасного" ("Возражение на статьи Кюхельбекера в "Мнемозине"),- отвечает он "критику", который "смешивает вдохновение с восторгом". Как вдохновение предпочитается им восторгу, так "смиренница" для него "милее" "вакханки".
Значит, "эротика", сама по себе,- вовсе не главное в этих стихах; и для их появления совершенно не обязательно было наличие житейского основания; "теория отражения" искусством "действительности" (случилось в жизни - "отразилось" в искусстве) применительно к Пушкину не очень-то работает. Его стихи не "отражают", даже и не "выражают" жизнь - даже и духовную,- а образуют и строят ее. И что "первичнее" здесь: фактическая материя внешней жизни или дух жизни внутренней,- это еще вопрос; да и вопрос ли?