Страница 51 из 91
Так что можно не сомневаться: "Нет, я не дорожу..." написано 19 января 1830 года, когда между ними ничего еще не могло быть. Просто он увидел или угадал в ней вот эту "смиренницу" - и запечатлел угадку в стихах. В его выборе это был очень важный момент. Он увидел в этой девочке ту ипостась своей многоликой музы, которая стала ему, в пору его зрелости, дороже и милее всего. Ведь в этом же году он пишет восьмую главу романа, где музу юности, что "как вакханоч-ка резвилась", сменяет "барышня уездная" "С печальной думою в очах".
Вот и выходит, что это стихотворение - интимнейшая личная (а не "антологическая") лирика, ни на чем житейском не основанная, рожденная "единством и теснотой стихового ряда" (Тынянов) его внутренней жизни. И не "вообще" внутренней, а - творческой.
Здесь опять возникает пигмалионова тень, "греческая" тема.
Недавно - спасибо Олегу Чухонцеву, с которым у нас как-то вышел разговор об этом стихотворении,- я разыскал читанную когда-то, даже цитированную (см.: "Поэзия и судьба", раздел "Космос Пушкина"), но нелепо затем забытую мною статью Н.М.Ботвинник, где убедительно показано: "Нет, я не дорожу..." - реплика в поэтическом диалоге ("Временник Пушкинской комиссии. 1976". Л., 1979, с. 147-156. - В.Н.).
Диалог - с Батюшковым, он давний, с молодых лет, и продолжается сейчас, в 30-е годы. Есть у Батюшкова, в цикле "Из греческой антологии", вольное переложение по-русски французского перевода, сделанного С.С.Уваровым, тогда еще членом "Арзамаса", из греческого поэта Павла Силенциария (VIв.), в стихотворении которого любовная опытность женщины в летах предпочитается "цветущей свежести" молодых красавиц. С пятой свой строки батюшковские стихи ("Тебе ль оплакивать утрату юных дней" (К.Н.Батюшков. Опыты в стихах и прозе. М., 1977; "Литературные памятники", с.347. - В.Н.) выглядят так:
Твой друг не дорожит неопытной красой,
Незрелой в таинствах любовного искусства.
Без жизни взор ее стыдливый и немой,
И робкий поцалуй без чувства.
Но ты, владычица любви,
Ты страсть вдохнешь и в мертвый камень;
И в осень дней твоих не погасает пламень,
Текущий с жизнию в крови.
Достаточно положить эти стихи рядом с пушкинским "Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем", чтобы согласиться с Н.М.Ботвинник: "Пушкин своим стихотворением прямо возражает Батюшкову" ("Временник Пушкинской комиссии", с.150 - В.Н.). В самом деле, Пушкин все поменял местами: "пламень" у него исходит не от женщины, а от "я", и "дорожит" он как раз "неопытной красой". И такая перестановка происходит не в первый раз. Кажется, он уже спорил с Батюшковым - тогда, в строфах о женщинах, в строках о Пигмалионе. Пигмалион оживляет "мрамор", а у Батюшкова в этой роли "владычица любви", оживляющая "мертвый камень", то есть "меня". У батюшковской "владычицы любви" пламень течет "с жизнию в крови", а у Пушкина - "Все в ней... питалось кровию моей".
И вот теперь Пушкин снова вступает в старый спор. И вовсе не из "любви к искусству" - скорее из любви к правде: правде о любви. Спор с Батюшковым - спор об истинных ценностях в любви. У того "любовь" и "страсть" - синонимы: и та и другая равно тождественны чувственному наслаждению и им исчерпываются; "любовь" начинается с сексуального возбуждения и с ним же заканчивается; отсутствие "любовного искусства" равно отсутствию любви. Пушкина же как раз отсутствие "искусства" пленяет и умиляет: "О как милее ты..."; поздний Пушкин не "искусство" любит, а чистоту, ему нужна не готовая страсть, а любовь, свободная от страсти, сама любовь, собственно любовь, из которой страсть высекается, как из кремня, его любовью.
У позднего Пушкина первична любовь - страсть вторична. В споре с Батюшковым он утверждает свою иерархию ценностей.
Оттого строки о "вакханке" завершаются определением чисто физиологическим, нагруженным семантикой отрицательной, "болезненной" - по пушкинскому же слову ["Стерн говорит, что живейшее из наших наслаждений кончится содроганием почти болезненным. Несносный наблюдатель! Знал бы про себя; многие того не заметили бы" (XI, 52). - В.Н.]: "миг последних содроганий" - так можно сказать и о миге смерти; близость эроса телесного со смертью - один из важнейших пушкинских мотивов (вспомним "Сцену из Фауста" или "Каменного гостя"). Последние же строки - "И оживляешься потом все боле, боле И делишь наконец мой пламень поневоле" - это не конец, а начало, не смерть, а возникновение, рождение, жизнь (ср.: "И мысли в голове волнуются в отваге, И рифмы легкие навстречу им бегут, И пальцы просятся к перу, перо к бумаге, Минута - и стихи свободно потекут" - "Осень")... "Дремавший" корабль плывет, холодный мрамор оживает. "В "эротическом" стихотворении обнаруживается единство двух уже названных основных, по С.Л.Франку (С.Л.Франк. Этюды о Пушкине, с.21. - В.Н.), "мотивов... религиозности поэта": "чувства божественности любви" (любви, а не страсти) и ощущения божественности своего творческого дара, чуда вдохновения.
Два стихотворения помечены одним днем, 19 января 1830 года. Завершение их - кто знает - разделяется, быть может, какими-нибудь часами:
Нет, я не дорожу мятежным
наслажденьем, ...Бывало, лире я моей
Вверял изнеженные звуки
Восторгом чувственным,
безумством, исступленьем... Безумства, лени и страстей.
О как милее ты,
смиренница моя... ...И силой кроткой и любовной
Смиряешь буйные мечты.
И делишь наконец мой пламень... Твоим огнем душа палима...
Две темы излагаются почти одним языком. Религиозное чувство говорит языком любви, и наоборот: как в "Песни песней".
Второе стихотворение, прямо обращенное к ней (теперь уже невесте), отделено от "Нет, я не дорожу..." четырьмя месяцами; но в пространстве первой половины 1830 года, занятом всего лишь каким-нибудь десятком "значащих" стихотворений, они выглядят близкими соседями.
Тем более близкими, что это второе стихотворение (о нем ниже) тоже явно восходит к Батюшкову. Мало того: к тому стихотворению Батюшкова, которое в цикле "Из греческой антологии" непосредственно предшествует стихам о "владычице любви" - тем самым, с которыми Пушкин спорит в "Нет, я не дорожу...". Н.М.Ботвинник, впрочем, сближает с этим батюшковским стихотворением (его первая строка: "В Лаисе нравится улыбка на устах") совсем другие пушкинские стихи, давние, 1819 года, "Дорида"; и совершенно справедливо сближает:
БАТЮШКОВ ПУШКИН
В Лаисе нравится улыбка на устах,
Ее пленительны для сердца разговоры
..... В Дориде нравятся
и локоны златые, И бледное лицо,
и очи голубые.
Я в сумерки вчера,
одушевленный страстью,
У ног ее любви все клятвы повторял
И с поцалуем к сладострастью
На ложе роскоши тихонько увлекал...
Я таял, и Лаиса млела...
Но вдруг уныла, побледнела
И - слезы градом из очей!
.....
"...Я мыслию была
встревожена одною:
Вы все обманчивы, и я...
тебя страшусь". Вчера, друзей моих оставя
пир ночной,
В ее объятиях я негу
пил душой;
Восторги быстрые
восторгами сменялись, Желанья гасли вдруг
и снова разгорались; Я таял; но среди неверной
темноты
Другие милые мне виделись черты,
И весь я полон был таинственной печали,
И имя чуждое уста мои
шептали.
"Сюжет" один и тот же, но во второй своей половине он видится по-разному: у Батюшкова - со стороны "ее", у Пушкина - с "его": "та же тема,- замечает автор статьи,- развивается как бы "для мужского голоса" ("Временник Пушкинской комиссии", с.150. - В.Н.).
"Дорида", повторяю, это 1819 год. Думаю, что "имя чуждое", приходящее на уста в объятиях Дориды (так будет в "Кавказском пленнике": "В объятиях подруги страстной Как тяжко мыслить о другой!"), означает не совсем то, чего боится батюшковская Лаиса ("Вы все обманчивы..."): это зарождается пушкинский лирический миф: "утаенная любовь" - единственная, неповторимая, идеальная, почти нездешняя. Не лишне заметить, что в этом же 1819 году впервые поэтически воплощается и тема Дома, домашнего очага, семьи - в стихотворении "Домовому".
К чему я все это говорю? А к тому, что теперь, в 1830 году, на пороге Дома, Пушкин снова возвращается к диалогу с Батюшковым - но теперь уже прямо повторяет ситуацию его стихотворения ("Но вдруг уныла, побледнела... Вы все обманчивы..." и проч.), и это происходит в стихах, обращенных к невесте:
Когда в объятия мои
Твой стройный стан я заключаю
И речи нежные любви
Тебе с восторгом расточаю,
Безмолвно от стесненных рук
Освобождая стан свой гибкий,
Ты отвечаешь, милый друг,
Мне недоверчивой улыбкой.
Прилежно в памяти храня
Измен печальные преданья,
Ты без участья и вниманья
Уныло слушаешь меня.
(Разумеется, слухи о его прошлой жизни, "Измен печальные преданья", не могли не доходить до нее.)