Страница 56 из 91
Жил-был поп,
Толоконный лоб.
Пошел поп по базару
Посмотреть кой-какого товару.
Навстречу ему Балда,
Идет, сам не зная куда...
...Дикий стих непонятного размера, чуть ли не раёшник, грубые простонародные выражения ("Со страху корячится"! - ведь еще совсем недавно ему приходилось отстаивать перед критиками "Онегина" даже невиннейшее выражение "Людская молвь и конский топ"), лубочные приемы и краски, в которых Поэзия (это слово любили тогда писать с большой буквы), кажется, и не ночевала...
Десятью годами раньше критик, скрывшийся под псевдонимом "Житель Бутырской слободы", возмущался "грубостью" "Руслана и Людмилы", называя поэму "гостем с бородою, в армяке, в лаптях", затесавшимся в Московское Благородное собрание и кричащим зычным голосом: "Здорово, ребята!" А теперь и в самом деле в чертог Поэзии, на ее блестящий паркет, вломилось цветастое, горластое, мужицкое, в лаптях и армяках и просто босиком, разудалое, лукавое и простодушное - и затрещал паркет, и запахло базаром, и хлебом, и синим морем, и русским духом. Нужды нет, что тут были не только мужики и бабы, а и цари и князья: у этих тоже вполне простонародные, мужицкие физиономии и психология: и у царя Салтана, что подслушал девичью беседу, стоя "позадь забора" (а зачем он, собственно, остановился? у забора?); и у Гвидона с его простецкостью, выражаемой порою простецкими же стихами: "Князь Гвидон тогда вскочил, Громогласно возопил: "Матушка моя родная! Ты, княгиня молодая! Посмотрите вы туда: Едет батюшка сюда!" Ведь для народной сказки что Иван-царевич, что Иванушка-дурачок - все едино: был бы человек хороший. А Старуха? - кто скажет, что из нее не могла бы выйти еще одна глупая и злая, но все же заправская царица?
Стихия национального устного творчества стала для Пушкина своей. Многие строки и впрямь производят впечатление только что сказанных, прямо сразу из уст излетевших: "Ветер весело шумит, Судно весело бежит..."; сказавшихся без затей, как Бог на душу положит: "В город он повел царя, Ничего не говоря..."; по-детски бесхитростно: "А теперь пора нам в море. Тяжек воздух нам земли". Все потом домой ушли".
Захочет - польется нехитрый бытовой рассказ: "Ей в приданое дано Было зеркальце одно; Свойство зеркальце имело..."; "Та призналася во всем: Так и так..." Захочет - и строки, слова, слоги начнут друг с дружкой играть, лукаво перемигиваясь и пристукивая каблучками: "Не убила, не связала, Отпустила и сказала... Поднялася на крыльцо И взялася за кольцо... Усадили в уголок, Подносили пирожок..." Захочет - пойдет наперекор старинной поговорке "Скоро сказка сказывается..." и, наоборот, станет сказывать не скоро, а долго и так разохотится, что из тысячи - примерно - стихов "Салтана" чуть не половина придется на повторы. А то вдруг обожжет подлинностью, сиюминутностью переживания, когда, описывая смерть Царицы-матери, словно коснеющим языком выговорит:
"Восхищенья нес-нес-ла..."
А торги, которыми начинаются первые сказки? Сколько в них характерного, неповторимо русского!
Первый торг - на базаре, где два мужика - Поп и Балда - одинаково мечтают объегорить друг друга, один - на выгоде, другой - на "щелках". Второй - в доме трех девиц: царь послушал ткачиху, послушал повариху (семь раз отмерь, один отрежь), послушал третью - и решил, что вот это ему годится. Дело в том, что ему очень нужен богатырь, и поскорее - лучше бы всего "к исходу сентября"... "Здравствуй, красная девица,- Говорит он. - Будь царица..." А дальше - дальше все совсем не так, как в том же "Руслане": "Вы слышите ль влюбленный шепот, И поцелуев сладкий звук, И прерывающийся ропот Последней робости? Супруг Восторги чувствует заране, И вот они настали..." - нет, ничего такого мы не слышим; просто: "А потом честные гости На кровать слоновой кости Положили молодых И оставили одних... А царица молодая, Дела вдаль не отлагая, С той же ночи понесла". Русский человек, говорил Гоголь, "немногоглаголив на передачу ощущений". Но это не значит, что "влюбленного шепота" не было; просто дело это семейное, интимное, не наше дело, - тут характерное простонародное целомудрие.
Но зато вместо звука поцелуев и прочего мы слышим, как "В кухне злится повариха, Плачет у станка ткачиха, И завидуют оне Государевой жене",- завидуют, заметим, в то самое время, когда государь с женой расположились на своей роскошной кровати; и это, надо сказать, не менее выразительно, чем роскошно-чувственная фривольность ночной сцены в "Руслане". Вот они, те "отличительные черты в наших нравах", которые отмечал Пушкин: "Веселое лукавство ума, насмешливость и живописный способ выражаться". И все же самое главное здесь в том, что для русской сказки бог брака Гименей, так сказать, важнее бога чувственной любви Амура. Поэма - про любовь, а сказка - про семью, главный оплот человеческого существования.
Третий торг ведет Старуха: "Не умел ты взять выкупа с рыбки!" - это совсем другая логика, чем у Старика ("Не посмел я взять с нее выкуп..."); тут работает хватательный инстинкт, по соседству с которым - жажда власти, раскрывающаяся в свою очередь как инстинкт, родственный рабству и хамству. А ведь поначалу торг и вовсе не соетоялся: "Не посмел я взять с нее выкуп: Так пустил ее в синее море". И как величественно, что именно в том месте, где Старик отпускает Рыбку, появляется неожиданная в этой сказке рифма: "Ступай себе в синее море, Гуляй там себе на просторе!" Ведь не просто от испуга "не посмел", а оттого, что есть святое за душой.
Сказки Пушкина - это и своего рода азбука национального характера, где уже содержатся (как, по словам Пушкина, "весь язык содержится в лексиконе") коренные вопросы нравственной жизни; и - музыкальное произведение, поистине симфония русской души: по-медвежьи неуклюжий, но насыщенный четким ритмом скомороший речитатив "Сказки о попе...", скерцозное, порой почти плясовое рондо "Салтана", заунывный и протяжный напев "Сказки о рыбаке и рыбке", акварельное адажио "Сказки о мертвой царевне...", сверкающий сарказмом грозный финал "Сказки о золотом петушке". Это целый мир.
Здесь своя земля, на которой живут цари и мужики, сварливые бабы и удалые богатыри, повелители и холуи, да еще целый животный мир - зайцы, волки, белки, собаки, серые утки; да еще неведомые иноземные люди - "сорочины", татары, пятигорские черкесы; да еще какое-то загадочное, но реальное житье "за морем": "Ладно ль за морем, иль худо?" - "За морем житье не худо..." Здесь и морская стихия, тоже своя и тоже заселенная - то чертями, а то богатырями; и она изменчива от сказки к сказке, как от погоды к погоде: то безликое и пассивное поле деятельности человека, который своей веревкой может ее "морщить" и вообще делать что угодно; то синий простор, несущий на себе веселые кораблики, благожелательный к герою и могущий внять его мольбам: "Выплесни ты нас на сушу!"; то могучая и высокая сила, чутко реагирующая на притязания человеческой гордыни и вершащая над нею справедливый суд... Здесь свои небеса, в которых живут Солнце и Месяц: Солнце вежливое и ласковое, Месяц - доброжелательный и учтивый, но, пожалуй, педантичный и холодноватый: "Не видал я девы красной. На стороже я стою Только в очередь мою. Без меня царевна, видно, Пробежала..." вшк Здесь, наконец, своя вселенная:
"В синем небе звезды блещут,
В синем море волны хлещут,
Туча по небу идет,
Бочка по морю плывет.
Наивное, грандиозное мироздание, округло рифмующее низ с верхом (синее небо - синее море, звезды - волны, туча - бочка), простое, словно сразу после сотворения; словно недавно, только что, земля, как говорится в Книге Бытия, "была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою". А в центре сферического мира, как на иконе,- мать и дитя.
Мысль о том, что пушкинские сказки могли когда-то считаться неудачными, бледными, искусственными, с трудом укладывается в сознание современного читателя. Но так было: созданные в пору полного творческого расцвета Пушкина, они были напрочь не поняты практически всеми современниками. История, однако, распорядилась по-своему; сказки вошли в фонд русской классики на правах шедевров высшего ранга, притом таких, о которых с полным правом можно сказать: здесь русский дух, здесь Русью пахнет.