Страница 57 из 91
Войти-то вошли, но - только как "детское" чтение. Правда, для литературного произведения высочайшая честь стать чтением для детей, особенно если автор к этому специально не стремился (а в данном случае это именно так). И все же факт есть факт: глубокого, "взрослого" содержания в пушкинских сказках никогда не только не видели, но, по существу, и не искали; исключения можно перечесть по пальцам.
О причинах такой судьбы рассуждать долго. Не углубляясь в необъятную тему причин непонимания зрелого Пушкина его современниками и - в не меньшей степени - нашего длящегося (а порой и растущего) отставания от него, изученного, казалось бы, вдоль и поперек,- надо выделить причину ближайшую, наиболее в данном случае специфическую. Она связана с тем, как в пушкинское время - да и много позже - понимался фольклор.
Для большинства пушкинских современников творчество неграмотного народа - прежде всего деревенского - являло собой главным образом занятную экзотику "старины", обаятельную, но отжившую, не созвучную серьезным вопросам и важным запросам современности, милое несмышленое "детство" нации. Кстати, природу детства, феномен ребенка тогда тоже понимали очень слабо: дитя было не человеком, а только заготовкой человека; соответственно и фольклор был не столько культурой, сколько преддверием культуры. Мысль о том, что в фольклоре, в частности в сказке, содержится вековая мудрость народа, что здесь в "наивной" форме заключены те первоосновные представления о мире и жизни, из которых складывается своего рода "таблица элементов" духовной жизни человека, рода, нации, человечества,- такая мысль с трудом входила в широкое культурное сознание и только недавно начала в нем укореняться. А если учесть, что ребенку с его "наивным", еще не поврежденным, чистым мироощущением эти смыслы и истины, эти первоэлементы бытия бесконечно ближе, понятней и роднее, чем раздробленному житейской суетой сознанию родителей, то можно понять, почему не кто-нибудь из взрослых, а именно дети скоро и естественно ввели пушкинские сказки в гражданство великой русской литературы.
Трагикомическое отставание взрослых от детей видно по литературоведческому подходу к содержанию сказок - как народных, так и пушкинских. В то время как дети всей душой переживали в сказках борьбу добра со злом, правды с ложью, света с тьмой, жизни со смертью, другими словами, каждую минуту ставили и по-своему решали "вечные вопросы" жизни,- взрослые упорно и тщетно выискивали в тех же сказках элементы "классовой борьбы" и мотивы "сатирического разоблачения царского самодержавия". Тем и ограничивалось изучение, поскольку сверх того ничего достойного внимания в сказках не обнаруживалось.
Есть, впрочем, и ряд серьезных исследований, однако все они касаются узколитературных - фольклористических, источниковедческих, языковых, стилистических, жанровых и прочих специальных проблем, весьма важных с точки зрения филологии, но от "вечных вопросов", как правило, достаточно далеких. Все это было связано с недопониманием роли фольклора в культуре и духовной жизни народа. О том, что сказки - неотъемлемая, более того - капитальная часть пушкинского творчества, речь не заходила никогда.
А ведь достаточно иметь в виду всегдашнее тяготение Пушкина к стихии сказочного и фантастического, вспомнить, что первым крупным его произведением была сказочная поэма "Руслан и Людмила", а затем вглядеться в последнее его крупное произведение - роман из эпохи пугачевщины,- чтобы подойти к уяснению того, в каком масштабе и контексте нужно оценивать значение пушкинских сказок.
Почти каждый из нас, порывшись в своих ребяческих впечатлениях от "Капитанской дочки", извлечет оттуда стихийное ощущение чего-то сказочного. И это детское ощущение - правильное: разве не сказочным образом, словно из самой стихии бурана, появляется в романе таинственный "вожатый"? Разве не оказывается он потом чем-то вроде бабы Яги, которая добра молодца не съела, а накормила, напоила и спать уложила, или Серым волком, что за однажды оказанную услугу не раз спасает героя? Разве герой не так именно ведет себя, как положено герою сказки: слово держит, обещания выполняет, все поставленные ему условия соблюдает, верно любит, щедро дарит, храбр, благороден и добр? Разве нет и верной красной девицы (так, кстати, и называет Пугачев Машу Миронову), и Черного злодея, и царской милости, и благополучного конца? Построение сюжета, вся поэтическая структура романа - первого нашего реалистического романа в прозе - явно ориентированы на сказку. Долгое время это не останавливало почти ничьего внимания (Первые догадки о сказочной природе романа высказал А. Смирнов ("Русская мысль", 1908, № 2). Почти через 30 лет был опубликован - за рубежом - очерк М. Цветаевой "Пушкин и Пугачев", где указывалось на сказочность облика"мужицкого царя",- но это указание дошло до нас спустя еще 30 лет.
В академическом издании "Капитанской дочки" (серия "Литературные памятники" 1954, переиздано в 1984 году) на тему, о которой идет речь,- ни слова. Во второй половине 60-х годов, в предисловии к пушкинским сказкам, изданным "Художественной литературой", пишущий эти строки попытался в общих чертах указать на связь романа с народной сказкой. Единственное основательное исследование этой темы - работа И. Смирнова "От сказки к роману" ("Труды отдела древнерусской литературы", т. XXVII, 1972). - В.Н.).
Между тем в фольклорной ориентации "Капитанской дочки" получила завершение одна из становых линий всего творчества Пушкина, который потребовал от европеизированной послепетровской литературы, с ее более чем вековым уже возрастом, вспомнить, на какой почве она произрастает, откуда ведет родословную, какому народу принадлежит, чему она должна у этого народа учиться и чему учить его.
Петр, чтобы преобразовать русскую жизнь, отправился учиться в Европу, работал плотником на амстердамских верфях. Пушкин, чтобы преобразовать русскую литературу, на новом историческом витке восстановить ее "самостоянье", вернуть ее к национальным нравственным идеалам и тем создать чудо русского реализма, пошел в мастерскую фольклора, стал учиться у русской сказки. В сказке он увидел правду. Только гораздо более крупную, простую и весомую, чем та, которую люди черпают с поверхности своего житейского, социального и психологического опыта; это была правда сверхисторического, большого бытия.
Современники Пушкина сочли, что его сказки - неудачное подражание, точнее, копирование или стилизация, и потому отказали им в признании. Однако Пушкин и не думал копировать фольклор (в котором, кстати, жанр стихотворной сказки отсутствует). Более того, однажды он прямо сказал, что написал "несколько новых русских сказок". Новых. То есть не таких, как "старые". Значит, наследуя опыт фольклора, Пушкин не ограничивался наследованием, а, будучи преемником народной традиции, творил нечто свое.
Народная сказка - жанр чрезвычайно условный, нисколько не претендующий на так называемую "жизненную правду". Сказочная установка - установка на небылицу, байку, вымысел (см. В.Я.Пропп. Фольклор и действительность. - "Русская литература" 1963,№ 3. - В.Н.). Однако под вещами, которые заведомо невероятны (в этом и интерес), скрываются глубинные законы бытия. Одним словом, "Сказка ложь, да в ней намек".
Отсюда особые качества сказочной фабулы и характеров персонажей. Характеры лишены психологических глубин и вообще всякого рода нюансов, они не разрабатываются глубоко, ограничиваясь одной-двумя основными чертами: Иван-дурак простодушен и порядочен, "работник" сметлив и находчив, "хозяин" жаден и туповат и т.д. Собственно, вместо характера сказка предлагает монументальную социально-этическую характеристику, своего рода амплуа. Герой представляет собою, в сущности, не лицо, а тип жизненного поведения. Поведение, как известно, складывается из поступков. Поэтому, в отличие от литературы, где материалом построения образа героя служат и поступки, и слова, и чувства, и помышления, и мотивировки действий, сказка строит образ героя прежде всего и почти исключительно из самих поступков. Все остальное - размышления, мотивировки и прочее - может привноситься тем или иным рассказчиком, а может и не привноситься. Поступок, действие - генеральный принцип построения сказочного образа.