Страница 67 из 91
Вот пистолеты уж блеснули,
Гремит о шомпол молоток,
В граненый ствол уходят пули,
И щелкнул в первый раз курок.
Вот порох струйкой сероватой
На полку сыплется. Зубчатый,
Надежно ввинченный кремень
Взведен еще...
Все происходит само. И герой не в силах этому противостоять, он сам становится орудием, едва ли не механизмом.
Парадоксальным образом воля человека, живущего только "по своей воле", по своему хотению, уважающего только себя, сводится к нулю, исчезает. И хотя Онегину не чужды "души высокие порывы" и угрызения совести, хотя он не злодей, не бесчестный человек - его миропонимание, диктуемый им образ жизни, привычки, характер мышления, духовная лень делают из него убийцу.
Только два человека в романе понимают Онегина: автор и Татьяна - потому что любят его таким, каким он мог бы быть. Именно Татьяне суждено открыть Онегину глаза; правда доступна только любящему взгляду.
5. Татьяна
"Евгений Онегин" - может быть самый необычный роман в мировой литературе. И автор, вероятно, отдавал себе в этом отчет. Роман всегда был жанром прозаическим поскольку проза больше годится для описания именно других людей, на которых автор смотрит как бы со стороны. В прозе больше возможностей создать впечатление жизни "как она есть". Стихи - дело другое: создавая стихи, автор - о чем бы он ни писал - вольно или невольно изображает и себя самого, раскрывает свой внутренний мир, и поэтому как бы ни старался он описать жизнь других людей - она все равно предстанет перед нами в свете его внутреннего мира, прожитая поэтом, прошедшая через его сердце. Поэтому роман и стаи всегда существовали отдельно, и никто никогда не писал романе в стихах. Пушкин первым решился создать картину исторической эпохи (что всегда было предметом романа) как картину - а точнее процесс - своей собственной внутренней жизни; он ощущал ход эти эпохи в себе самом, постигал историю России и ее жизнь в собственном опыте, жизненном, интеллектуальном и духовном,- и у него получился роман в стихах. В нем действуют вымышленные герои, но они почти неотделимы от автора, и их жизнь, создаваемая авторота наших глазах, есть дневник авторской души, летопись авторе ков духа на протяжении семи лет; в каждом из них - часть личного опта и собственной души.
Не случайно, например, в финале шестой ивы, где гибнет Ленский, автор прощается со своею молодостью, "юностью легкой". И онегинский опыт не выдуман Пушкиным и не списан с кого-то постороннего: все, что пишет поэт об Онегине, он знает себя, картина поведения Онегина - суд над самим собой, суд с точки зрения того идеала человека, к которому стремится душа поэта.
Идеал же человека воплощен Пушкиным в Татьяне: он так и говорит - "мой верный идеал".
Почему же этот идеал воплощен в женщине?
Потому, вероятно, что женщина во многом сильнее мужчины, часто бывает мудрее его - ибо она более цельное существо, в ней меньше разлада между мыслью и чувством, ее интуиция бывает глубже, ей более свойственна верность своему чувству и убеждению, она нередко взрослее и ответственнее, чем мужчина. Но это не все. Женщина всегда была для Пушкина - как и для любого большого художника - великой тайной, которая подчас выглядит обманчиво просто. Но и все бытие - непостижимая тайна, и каждая человеческая душа - тоже тайна, и Россия - великая тайна для всего мира, да и для нас самих, и для Пушкина тоже. В Татьяне Пушкин выразил чувство тайны: тайны бытия, тайны человека, тайны России; в ней он воплотил свою мечту об идеальном, прекрасном человеке. Создание этого образа было огромным событием во внутренней жизни поэта.
Дело в том, что "Евгений Онегин" был начат Пушкиным (май 1823 года) в сложный момент жизни, который называется в науке "кризисом 20-х годов". Говоря кратко, это было время, когда поэт, воспитанный как раз в том духе, в каком воспитывался Онегин,- а именно в духе европейского материализма и атеизма, стал остро ощущать убожество этого мировоззрения. Нельзя сказать, что это был вполне сознательный процесс,- нет, гений поэта, его душа интуитивно чувствовали, что привычные представления о мире, о человеке, о любви, о жизни перестали отвечать действительности, соответствовать тому, что ощущает гений поэта; так взрослеющий подросток чувствует, что одежда становится ему тесна. И не случайно именно в это время у Пушкина появляются стихи на тему, которая до того у него не встречалась: его начинает волновать вопрос о смерти и о бессмертии души; все бытие предстает его гению как великая тайна.
Но сознавая негодность привычного мировоззрения, усвоенного вместе с "проклятым воспитанием" (слова Пушкина), он пока не находит ничего, чем можно было бы его заменить, его душа мечется в поисках; чувствуя духовную немощь и бесплодие атеизма, она еще не готова к религиозному взгляду на мир: слишком еще сильна привычка считать такой взгляд "предрассудком". Эти метания частично отразились во второй главе романа, где в финале говорится:
Покамест упивайтесь ею,
Сей легкой жизнию, друзья!
Ее ничтожность разумею
И мало к ней привязан я;
Для призраков закрыл я вежды...
Здесь - и понимание временности, "ничтожности" земных забот и интересов, и сомнение в правильности религиозных воззрений ("призраки"), и в то же время отчаянная жажда веры - веры в то, что в бытии существует некая Высшая правда, некая разумная и благая сила устроения, некий высокий, прекрасный и таинственный смысл; замечательно, кстати, то, что в этой главе чаще всего встречается слово "тайна".
И как раз в этой главе впервые появляется Татьяна. Она появляется необыкновенным образом - неожиданно для читателя (и едва ли не для самого автора), ибо ее явление решительно ничем не подготовлено: автор ни с того ни с сего прерывает описание Ольги и говорит:
Позвольте мне, читатель мой,
Заняться старшею сестрой.
И описывает необыкновенную девушку, ни в чем не похожую на окружающих: ей не интересно то, что интересно обычным людям, но
Она любила на балконе
Предупреждать зари восход,
Когда на бледном небосклоне
Звезд исчезает хоровод,
И тихо край земли светлеет,
И, вестник утра, ветер веет,
И всходит постепенно день...
"Она в семье своей родной Казалась девочкой чужой", но в храме мироздания, перед лицом неба, зари, звезд - она своя.
И потом, до самого конца главы, она исчезает из повествования - как будто ее и не было. Словно она и в самом деле существует в каком-то ином, высшем мире.
В Татьяне воплотилась пушкинская жажда веры в высший смысл бытия. Такая вера не может быть почерпнута из книжек или разговоров, она не рождается теоретическим путем, в голове и не может быть усвоена из чужой головы. Чтобы обрести веру, нужно иметь живой ее пример. Таким живым примером для Пушкина стала Татьяна, созданная им самим. Ничего удивительного в этом нет: настоящий художник способен наделить своего героя такими чувствами, такими достоинствами, о каких он сам может только мечтать. Татьяна потому и "верный идеал" Пушкина, что она воплощает его мечту о том, каким надо быть человеку - в частности, ему самому, поэту.
И главная, может быть, черта Татьяны - это ее способность к великой, самоотверженной любви.
Вопрос о любви был для Пушкина одним из самых важных вопросов жизни. Он, увлекавшийся женщинами много раз, имевший огромный опыт в этой области (вот откуда его познания в "науке страсти нежной"), прекрасно знавший женщин,- он всю жизнь мечтал об одной-единственной, полной, всепоглощающей, великой любви - и всю жизнь сомневался, способен ли он на такую любовь. Не зря накануне женитьбы в знаменитой элегии "Безумных лет угасшее веселье" он писал:
И может быть - на мой закат печальный
Блеснет любовь улыбкою прощальной.
Он очень надеялся, что любовь, ведущая его к браку, станет наконец той самой, настоящей любовью. Вот откуда удивительный факт, который, кажется, не встречается ни у одного другого поэта в мире: после женитьбы из лирики Пушкина - которому всего-то за тридцать лет - исчезают стихи о любовных увлечениях!
Созданный задолго до женитьбы образ Татьяны воплотил пушкинскую мечту о настоящей любви. Стоит обратить внимание на то, как в третьей главе автор долго не осмеливается подойти к "письму Татьяны". Вот няня принесла Тане "перо, бумагу", вот, "облокотясь, Татьяна пишет", вот "письмо готово, сложено" - казалось бы, время познакомить с ним читателя - но нет, автор издалека затевает разговор на целых десять строф (почти четверть всей главы!), словно старается отдалить волнующий и ответственный момент, словно боится: получится ли у него, удастся ли ему "перевесть" с французского необыкновенное письмо, которое... он сам сочиняет от лица героини, и вовсе не по-французски, а удивительными русскими стихами.