Страница 68 из 91
И когда мы наконец узнаем это письмо, то поймем волнение автора. Пушкин сам поражен глубиной, силой, искренностью и чистотой того чувства, которое ему удалось выразить от лица Татьяны и о котором он сам мечтает. Он словно смотрит на Татьяну, на ее любовь, на ее письмо снизу вверх, восхищенно завидует, благоговейно любуется этой любовью.
В самом деле, письмо это столь же необычайно, сколь и просто, в нем поразительная красота и сила высокого чувства, которая заставила современника-критика, одного из первых читателей третьей главы, написать: "Сии стихи, можно сказать, жгут страницы". За полтора века многие тысячи девушек и женщин плакали над этими строками, потому что узнавали себя, находили в этих стихах выражение своих чувств, сами писали письма, захваченные примером Татьяны, твердили наизусть это признание в любви. Между тем оно и в самом деле необыкновенно просто - в чем же загадка его могучего обаяния, его человеческой силы?
Конечно, объяснить этого до конца нельзя, всякое великое творение есть тайна, которая рациональному объяснению не поддается. Однако можно кое-что сказать уверенно.
Письмо Татьяны - это акт веры, веры могучей и безраздельной. Чтобы понять, что это значит, вспомним, с чего обычно начинаются такие великие и драгоценные человеческие чувства, как любовь или чувство дружбы. Ведь очень часто взаимное влечение людей друг к другу - будь это интимное тяготение или дружеское чувство - начинается до близкого знакомства. Что в человеке нас притягивает, по-, чему мы повинуемся этому чувству - ведь мы не знаем, каков этот человек?..
Потому что душа наша независимо ни от чего верит, что этот человек хорош, что он не зря нам нравится, что он, как говорит Гамлет, "человек в полном смысле слова".
Вот так и с Татьяной: впервые увидев Онегина, она поверила, что "это он", что перед ней прекрасный человек, человек в полном смысле слова, а для нее - самый лучший на земле, и что они созданы друг для друга. Эта ее вера - и есть любовь. Любовь - как и дружба, как и всякое доброе чувство - есть вера в действии. Не случайно письмо Татьяны насквозь проникнуто религиозными мотивами: "То в вышнем суждено совете... То воля неба: я твоя... Ты мне послан Богом... Ты говорил со мной в тиши, Когда я бедным помогала Или молитвой услаждала Тоску волнуемой души..."
Правда, на миг ее поражает страшное сомнение:
Кто ты, мой ангел ли хранитель
Или коварный искуситель:
Мои сомненья разреши.
Быть может, это все пустое,
Обман неопытной души!
Но она так отважна, так безоговорочно готова отвечать за свой выбор, что никакие сомнения ее не могут остановить: "Но так и быть! Судьбу мою Отныне я тебе вручаю..." Так сильна и велика ее вера.
Написав это письмо, испытывая столь могучее и чистое чувство, поверив в своего избранника как в идеал человека - как могла Татьяна воспринять учтивое нравоучение, прозвучавшее в ответ? Как насмешку, оскорбление, бессердечность, глухоту души? Трудно сказать. Во всяком случае, она услышала в этом ответе нечто прямо противоположное тому, во что поверила в Онегине. Дело не только в том, что он отверг ее любовь; дело в том, что он к тому же предстал перед нею совсем не таким, каким явился ее душе, ее интуиции, ее вере. Как ни тяжел для нее смысл разговора, еще тяжелее то, что этот смысл посягает разрушить ее веру в этого человека, в образ Божий, увиденный ею в нем. Ничего, может быть, не поняв еще разумом, она глубокой женской интуицией почувствовала в онегинской "исповеди" ("Примите ж исповедь мою"), которая незаметно превратилась в "проповедь" ("Так проповедовал Евгений"), и самолюбование, и эгоистическое равнодушие ко всему, кроме себя самого, и леность души, не желающей сделать ни малейшего усилия, чтобы понять другого, и привычную манеру опытного обольстителя ("...и, может быть, еще нежней"), и дикое, нелепое в этой ситуации сравнение с "деревцом", и, наконец, благородно-высокомерный, хотя и безукоризненно учтивый тон... Она почувствовала, что он ничего не услышал, ничего не понял в ее письме, в ее признании, что она молила и рыдала в пустоту.
Если бы она после всего этого разочаровалась в нем! Насколько бы ей стало легче! Но она не разочаровалась. Ее вера сильнее, чем то, что называют "фактами". Она не поверила, что Онегин именно таков, каким явился ей в саду, - она продолжает верить своему сердцу. Вера, как писал апостол Павел, есть уверенность в невидимом. Татьяна не поверила "видимому" в Онегине, она верит в "невидимое" в нем - и это приносит ей невыразимые муки. Конечно, дело тут и в непреодолимой страсти, овладевшей Татьяной ("...пуще страстью безотрадной Татьяна бедная горит"): эту чистую, идеальную, нездешнюю какую-то девочку Пушкин бросает в третьей главе поистине в костер любовного влечения:
Погибнешь, милая; но прежде
Ты в ослепительной надежде
Блаженство темное зовешь,;
Ты негу жизни узнаешь,
Ты пьешь волшебный яд желаний,
Тебя преследуют мечты:
Везде воображаешь ты
Приюты счастливых свиданий...
Она не ангел, а человек, такая же женщина, как и все; но как бы ни была сильна ее страсть, сама Татьяна сильнее, и чувство ее выше страсти - это видно в письме, это мы увидим в конце романа.
Так или иначе, Татьяна попадает в жестокое положение: она мечется между внешним, "видимым" в своем избраннике - и тем прекрасным "невидимым" в нем, что самому Онегину неведомо, но видно ее любящему сердцу. Кто же он, в самом деле,- "ангел ли хранитель Или коварный искуситель"?
Тут и возникает пророческий сон, в котором сама Татьяна - то есть рассудочная часть ее существа - ничего не поняла ("Дней несколько она потом Все беспокоилась о том"), а там и забыла странный сон.
Но душа Татьяны все поняла и все запомнила (так в повести Гоголя "Страшная месть" Катерина наяву не знает о своем отце то ужасное, что ведомо ее душе в снах). Она поняла, что Евгений опутан какою-то чуждой, страшной, злобной и насмешливой силой; что он вроде бы повелевает этой силой ("Он там хозяин, это ясно"), но на самом деле он - ее пленник ("Онегин за столом сидит И в дверь украдкою глядит" - словно ждет избавления, и может быть - от нее, Татьяны); что он действует как бы по своей, но на самом деле не по своей воле: как только он сказал вместе с бесами: "Мое!" - бесы исчезли, словно переселились в него,- и вот уже в руке его "длинный нож" (вспомним "копыта", "клыки", "рога и пальцы костяные" бесов), от которого гибнет Ленский.
Но смысл этого видения Татьяне, повторяем, непонятен. Он станет проясняться позже - после дуэли, а особенно - когда в седьмой главе Татьяна посетит, в отсутствие Онегина, его дом и станет читать те книги, которые читал он, которые участвовали в формировании его взглядов на жизнь и созвучны его убеждениям.
Здесь Пушкин затрагивает тему, вся значительность которой становится особенно ясной сегодня: тему роли культуры (в данном случае книг) в судьбах людей, наций, человечества - пользы или вреда, добра или зла, которые она может вносить в человеческую жизнь. Творения таланта - художественного, научного, технического - могут как украшать и совершенствовать, так и уродовать жизнь и души людей. Одни и те же талантливые творения могут в одних условиях и на одних людей влиять хорошо, а в иных случаях - дурно. Книги, которые читал Евгений, те самые романы,
В которых отразился век
И современный человек
Изображен довольно верно
С его безнравственной душой,
Себялюбивой и сухой,-
эти книги, благодаря онегинскому воспитанию и привычкам, не отвратили его от пороков "современного человека", а приобщили к ним, утвердили Евгения в справедливости его "себялюбивой и сухой" философии жизни. Татьяна же, "русская душою", живущая не в столице, а в деревенской глуши, впитавшая совсем другие представления о жизни, - Татьяна, читая эти книги, видит в них то, что говорит нам автор романа: она ощущает духовную драму европейской культуры и цивилизации, утрачивающей христианские идеалы, скатывающейся к культу эгоизма и потребительства. Знакомясь с этой литературой, Татьяна приближается к разгадке того, что она увидела, но не поняла в своем вещем сне: Онегин, кажущийся "хозяином" своей жизни,- на самом деле пленник: