Страница 69 из 91
И начинает понемногу
Моя Татьяна понимать
Теперь яснее - слава Богу -
Того, по ком она вздыхать
Осуждена судьбою властной...
.....
Что ж он? Ужели подражанье,
Ничтожный призрак, иль еще
Москвич в Гарольдовом плаще,
Чужих причуд истолкованье,
Слов модных полный лексикон
Уж не пародия ли он?
Ужель загадку разрешила?
Ужели слово найдено?
Татьяна догадалась о главном: Онегин живет не свою жизнь - жизнь, навязанную ему, чуждую ему, хотя с детства привычную. Весь облик и все содержание этой жизни - "чужая причуда". Татьяна и сама не подозревает, сколь глубоко она заглянула, как угадала драму образованного русского человека послепетровской России, усвоившего чужие нравы, чужие понятия о жизни, чужое представление о человеке. То миропонимание, которое формировалось в Западной Европе столетиями и породило тип человека-потребителя, заинтересованного прежде всего в удобствах своей земной жизни, сосредоточенного на своих желаниях и выгодах, а от христианского учения о человеке как образе и подобии Бога оставило лишь форму и фразу,- это миропонимание, будучи единым махом пересажено на почву православной России (где многовековой традицией было совсем иное - превосходство духовного над материальным), дало во многих человеческих душах уродливые всходы и горькие плоды. Онегин - живой тому пример. От этого он и страдает: не может быть счастлив человек, живущий по чужому уставу, как не может береза расти в Сахаре. Разум Онегина не ведает об истинной причине постигшей его исторической и духовной беды - а душа болит и ропщет. Ведь так и сказано в четвертой главе: Онегин живет,
Внимая в шуме и в тиши
Роптанье вечное души.
Все это почувствовала гениальной интуицией любящего сердца Татьяна: "Чужих причуд истолкованье", "пародия"...
Но под чужими причудами она чувствует все же нечто подлинное, глубокое, близкое себе: ведь слово "пародия" - не осуждение, оно означает, что тот Онегин, который явился ей в саду, во сне, который из-за "причуды" убил друга, который остался глух к ее письму, - это не настоящий Онегин, это человек, жизнь которого воспроизводит некий чуждый "стандарт" - и выходит пародия. Но есть подлинный Онегин, которого она прозрела при первом же взгляде, которого она продолжает любить; только вот он словно отгорожен от нее - и скрыт от самого себя - заемным "Гарольдовым плащом", и не в ее силах изменить это. Не без глубокого значения автор говорит:
И ей открылся мир иной.
Это и напоминание о том "ином мире", мире нечисти, бесовского шабаша, в котором Татьяна увидела Евгения в своем сне, и одновременно знак того, что Татьяна и Онегин живут в разных мирах. И хоть Татьяна по-прежнему верит, что они предназначены друг для друга, между ними - непроходимая стена.
И тогда ей становятся "все жребии равны", и она - из жалости к матери, из чувства женского долга, а еще потому, что такой женщине, как она, в подобном случае оставалось и в самом деле лишь два пути: в монастырь или замуж,- соглашается ехать на "ярмарку невест". Кроме Евгения, ей никто не нужен, иной любви не будет, а стало быть, и в самом деле все равно. Татьяна едет в Москву.
И здесь обнаруживается, словно вышедший на поверхность пласт руды, новый уровень сюжета романа.
6. Эпическая муза
Возок Лариных въезжает в древнюю столицу России. Рассказывая об этом, автор вспоминает, как он сам недавно (седьмая глава пишется в 1828 году) въезжал в Москву после долгой ссылки, как он ехал по той же самой, как сказали бы сейчас, "трассе", по которой едет Татьяна (только ему предстояла не "ярмарка невест", а встреча с новым императором), проезжал те же самые места, несся по той же Тверской,- и в продолжение этого рассказа уже, кажется, не разберешь, кто же едет в возке Лариных - Татьяна или автор, кто любуется на "старинные главы" "церквей и колоколен", кто чувствует волнение в груди, выраженное знаменитым восклицанием: "Москва! Как много в этом звуке Для сердца русского слилось...", чей взгляд падает на Петровский замок, проносящийся слева... Впрочем, нет, здесь явственно чувствуется голос и взгляд самого автора - конечно, это он говорит:
Вот, окружен своей дубравой,
Петровский замок. Мрачно он
Недавнею гордится славой.
Напрасно ждал Наполеон,
Последним счастьем упоенный,
Москвы коленопреклоненной
С ключами старого Кремля:
Нет, не пошла Москва мояi
К нему с повинной головою.
Не праздник, не приемный дар,
Она готовила пожар:
Нетерпеливому герою.
Отселе, в думу погружен,
Глядел на грозный пламень он.
Великое, славное, дорогое русскому сердцу воспоминание! Но ведь до сих пор, на протяжении шести глав, речь шла о частной жизни частных людей - почему же тень Наполеона вдруг осенила дорогу Татьяны и зарево московского пожара на миг осветило ее? Как бы ни был лиричен роман Пушкина, как бы ни был он богат авторскими личными размышлениями, признаниями, воспоминаниями, следует помнить, что Пушкин ничего не делает просто так, не нагромождает в роман все, что приходит в голову (об этом говорят черновые редакции глав, в которых множество прекрасных строф, не вошедших в беловой текст),- он строит свое повествование так, как диктует ему его движущийся, развивающийся замысел, который не допускает ничего лишнего. Если что-то сказано - значит, это необходимо для понимания смысла романа.
К примеру, в пятой главе, во время именин, между послеобеденным отдыхом и чаем, автор неожиданно заявляет:
И, кстати, я замечу в скобках,
Что речь веду в моих строфах,
Я столь же часто о пирах,
О разных кушаньях и пробках,
Как ты, божественный Омир,
Ты, тридцати веков кумир!
То есть автор сравнивает свой роман с эпическими поэмами великого Гомера - "Илиадой" и "Одиссеей", где и в самом деле немало описаний пиров, как на земле, так и на Олимпе, в обители греческих богов, но где все же самое главное - грандиозные события истории, битвы и подвиги героев, судьбы не только людей, но целых народов... В шутливом, казалось бы, замечании оказывается скрыт намек на то, что сюжет романа - может быть, не просто история частного характера, что истинный масштаб его иной, чем кажется на поверхностный взгляд.
И вот это эпическое начало снова возникает в седьмой главе. "Портрет" Наполеона, стоящего, видимо, на стене Петровского замка - конечно, как принято его изображать, в треугольной шляпе, со скрещенными на груди руками и мрачно взирающего на пожар,- помещен во второй половине главы. Но оглянемся на первую половину - и мы увидим там еще один, и притом в точности такой же, "портрет". Вот интерьер деревенского кабинета Онегина, увиденный Татьяной:
И стол с померкшею лампадой,
И груда книг, и под окном
Кровать, покрытая ковром,
И вид в окно сквозь сумрак лунный,
И этот бледный полусвет,
И лорда Байрона портрет,
И столбик с куклою чугунной
Под шляпой, с пасмурным челом,
С руками, сжатыми крестом.
Татьяна долго в келье модной
Как очарована стоит...
Построение картины чрезвычайно многозначительно. Комната Онегина названа кельей, светильник - лампадой, сама Татьяна чуть ниже будет названа пилигримкой (то есть паломницей к святым местам). Все это - слова религиозного, церковного языка (Татьяна воспитана в православной вере, и ей такие обозначения привычны), словно героиня и впрямь находится в святом месте (что и не удивительно, ибо Татьяна, несмотря ни на что, сохраняет веру в высокую сущность своего избранника). Но место это - очень странное.
"Келья" - но "модная". "Лампада" - но не та, что во всех русских домах теплится перед иконой; и освещает она "груду книг" - но таких, которые, как потом узнает Татьяна, могут лишить веры в человека. Да и иконы нет - вместо нее "лорда Байрона портрет". Наконец - не распятие, не Христос, умирающий на кресте ради людей, а изображение - "с руками, сжатыми крестом",- Наполеона, кумира хозяина дома.
Все это увидено глазами Татьяны, но только увидено, а не осмыслено сразу (как - но уже в течение многих лет - и исследователями). Она "как очарована стоит", испытывая, по-видимому, беспокойство непонимания, смутную потребность проникнуть в смысл непривычного мира, открывшегося ей. Не зря, покидая дом, она
...просит позволенья
Пустынный замок навещать,
Чтоб книжки здесь одной читать.
И только прочитав эти книжки (поразительная, необыкновенная для молодой, без памяти влюбленной девушки черта - эта пытливость, воля к познанию и пониманию, эта готовность к труду разума и души!) - только прочитав их, она понимает и то, что знает из своего сна, и то, что увидела в онегинском кабинете: понимает, что ей "открылся мир иной" - мир перевернутых ценностей. И в центре этого мира - фигура Наполеона.
Второй раз эта фигура встает, как мы видели, в строфах о Москве. Такая "рифма" не может быть случайна. Это станет очевидным, если заметить, что два "портрета" узурпатора размещены совершенно симметрично: "чугунная кукла" - в XIX строфе, а Наполеон, ждущий, когда горящая Москва придет к нему "с повинной головою",- в восемнадцатой строфе от конца.