Страница 76 из 91
Безмолвствование народа в финале "Бориса Годунова" - как известно, вовсе не отражение исторической реальности, Пушкин шел к этому финалу долгим и непростым путем, это финал не исторического, а пророческого рода, русский человек тут у Пушкина не в наличном историческом состоянии изображаемой эпохи, а - "в его развитии", как сказал бы Гоголь (снова будто заимствовавший формулировку у Пушкина: "Что развивается в трагедии? какая цель ее? Человек и народ..."). В пушкинском финале есть "цель", относящаяся к русскому "человеку и народу". В нем, может быть, своего рода указание: взглянуть на себя, увидеть, что желания исполняются всегда - по заслугам и по вере; увидеть, ужаснуться и тем обрести надежду на развитие.
Иначе - финал утверждает безнадежную бессмысленность русской истории и жизни русского человека; но тогда "Борис Годунов" принадлежит какому-то другому писателю.
Ниже сделана попытка взглянуть, с помощью Пушкина, на наше "развитие" в один из моментов, близких к указанному Гоголем сроку. Речь в первую очередь пойдет о том, у кого в этом развитии центральная роль и с кого главный спрос; о человеке культуры, которого я условно назову поэтом.
* * *
Из пушкинских реминисценций чаще других мелькает на печатных страницах и в эфире словосочетание пир во время чумы. Уже одно это побуждает внимательнее вглядеться в пушкинскую трагедию.
Вглядевшись, мы обнаружим, что трагическая ситуация, имеющая место на сцене, состоит не в самой чуме, не в эпидемии, не в надвигающейся смерти: ни того, ни другого в сюжете нет, никто не болеет и не умирает, поминаемый в начале Джаксон умер до того, как действие началось; "телега, наполненная мертвыми телами", проезжает и исчезает, никого из присутствующих на ней не увозят. То же, что происходит на сцене, состоит в поведении действующих лиц, совершивших совместное и согласное духовное отступничество. "Я заклинаю вас святою кровью Спасителя, распятого за нас",- взывает Священник, но это ни на кого не производит никакого впечатления, хотя действие происходит в христианской стране. Священник напоминает Вальсингаму о матери, умершей всего три недели назад, но даже память о матери ставится героем ни во что.
Среди падших женщин и не имеющих имен "молодых людей", пирующих на улице посреди страдающего города и страдающих сограждан, Вальсингам - человек особый, человек другого мира, других повадок, иного полета; потому-то он у них и председатель, лидер, потому и выполняет миссию "идеолога" их пира - выполняет на таком уровне, который им не вполне даже понятен и тем более лестен. Венец миссии Председателя - гимн Чуме. Возникает он замечательным образом:
...Я написал его
Прошедшей ночью, как расстались мы.
Мне странная нашла охота к рифмам Впервые в жизни.
Ночью, внезапно, странно. Почти как у пушкинского Моцарта: "Намедни ночью Бессонница моя меня томила, И в голову пришли мне две, три мысли. Сегодня их я набросал". Но у Моцарта это не странно и не "впервые". А тут... человек никогда в жизни не писал стихов - и вдруг нечто сокрушительно гениальное: как у Моцарта, как у Пушкина; может быть, даже лучше, чем у Пушкина,- как у... Татьяны. Пушкин тут был бы вправе вспомнить ее письмо, ошеломившее его: "Кто ей внушал?.. Я не могу понять" ["То есть как?! Каким образом Пушкин может быть "ошеломлен" письмом Татьяны, написанным им самим?" - воскликнул один оппонент, считая, по-видимому, что "Я не могу понять" есть поэтическая условность. Но только рядовой или посредственный художник до конца "понимает" созданное им. Гений часто неожидан сам для себя; Пушкин, с юных лет познавший чувство изумления перед тем "огнем небесным", который "хранит" его чернильница в своем "заветном кристалле", дает множество примеров подобного отношения к своему дару (вспомним хотя бы "ай да Пушкин..." и пр. по поводу "Бориса Годунова"). Так что "Я не могу понять" по поводу Татьяны - дело вполне обычное, по крайней мере для гения,- а вовсе не условность. И дело не только в гениальности "текста" письма, а прежде всего в характере, в гениальной натуре, родившей такое письмо и способной на такую любовь, о которой сам автор может только мечтать.
Изобразить мечтаемое, недостижимое чувство как реальное, сбывшееся (только вот не с тобою самим), создать образ гениальной натуры - разве это не чудо и тайна, перед которыми невозможно не склониться самому художнику? - В.Н.]. Вопрос оправданный: девочка вдруг стала гениальным поэтом. Как Вальсингам. Но ему-то "кто... внушал"?
"Как! Чужая мысль чуть коснулась вашего слуха и уже стала вашей собственностью... Удивительно, удивительно!" - говорит Чарский Импровизатору ("Египетские ночи"). На что тот резонно отвечает: "Всякий талант неизъясним". В самом деле, ситуация "гения одной ночи", как и феномен импровизации, это частные случаи, особые разновидности вдохновения (которое и прирожденных поэтов посещает не каждый день). Но в большом контексте Пушкина проблема вдохновения непростая. Вдохновение может быть и "признак Бога" (как в "Разговоре книгопродавца с поэтом", 1824, когда, кстати, само-то существование Бога было для Пушкина под вопросом), но "слезы вдохновенья" могут посещать и тогда, когда созерцаешь "двух бесов изображенья" (стихотворение "В начале жизни школу помню я..." - написано в ту же осень 1830 года, что и "Пир во время чумы") [Впрочем, в том же "Разговоре книгопродавца..." с вдохновением как "признаком Бога" "мирно" соседствуют такие признания: "Какой-то демон обладал Моими играми, досугом... Мне звуки дивные шептал, И тяжким, пламенным недугом Была полна моя глава..." Из современных и широко известных случаев прямого "надиктовывания" можно вспомнить одну из самых духовно соблазнительных книг нашего века - "Чайка по имени Джонатан Ливингстон" Ричарда Баха. - В.Н.].
Удивительно, что к этой непростой проблеме подходит вплотную именно Татьяна в с ноем письме: весь свой сердечный ум автор отдает здесь ей, и она, вдохновленная любовью к Онегину, просто, прямо и трезво спрашивает о природе своего вдохновения:
Кто ты, мой ангел ли хранитель Или коварный искуситель: Мои сомненья разреши.
Вопрос этот для нее - страшный; и все же она не боится ни вопрошать, ни решать ("Но так и быть...") - она ничего не боится: все письмо ее - на которое Пушкин смотрит явно снизу вверх, с той завистью, что когда-то была описана им в стихотворении "Безверие",- все это письмо, пронизанное мотивами простой и чистой веры в Бога, есть акт веры, пламенной и чистой, в человека, которого она полюбила. В этом, и ни в чем ином, неотразимая, непобедимая поэтическая мощь письма, разгадка того, почему сии стихи, как выразился один критик, жгут страницы. В этой импровизации (а письмо - конечно, импровизация) вдохновение поистине - "признак Бога".
Гимн Чуме - тоже импровизация. И тоже непостижимо, нечеловечески гениальная. Все пламенные уподобления, примененные Цветаевой к пафосу гимна в статье "Пушкин и Пугачев", можно возвести в квадрат, и преувеличения не будет. Цветаева права: в Чуме, этом образе гибели, воспеваемой в гимне, есть и "мятеж", "и метель, и ледоход, и землетрясение, и пожар, и столько еще, не перечисленного Пушкиным!". Притом у нее выходит, будто Пушкин сам восславил Чуму и прочие прелести, перечисленные и "не перечисленные" им. Но Пушкин - устами самого Председателя пира - "перечислял" еще и другое: и "отчаянье", и страх ("воспоминаньем страшным..."), и "сознанье беззаконья", и "ужас... мертвой пустоты", и "новость сих бешеных веселий", и "благодатный яд" отравленной кощунством "чаши", и "ласки... погибшего... созданья"...
Все это в гимне есть. Нет только одного. Нет веры, нет любви. Письмо Татьяны - акт веры, облагородившей ту грозную страсть, которая сотрясает ее в третьей главе; веры, которая из страсти сотворила высокую любовь,- чему явно завидует Пушкин. Гимн Вальсингама - акт безверия, породившего страсть (страх) смерти, "ужас", "отчаянье", "сознанье беззаконья".
Но ведь этот гимн - чудо, как и письмо Татьяны. Его воздействие так же неотразимо, его обаяние могущественно, его красота магична. Обольщенные этим, поколения читателей и исследователей и слышать не желали последующих слов Вальсингама, обращенных к умершей Матильде - и к себе самому: