Страница 8 из 91
Ведь когда он писал "Бориса Годунова", нельзя сказать, что он был очень уж верующим. А написал трагедию, которая вся проникнута религиозным, христианским духом. Не только потому, что там три важнейших действующих лица-инок-летописец Пимен, Патриарх, который выступает в кульминационный момент всей трагедии, и Юродивый - это люди, имеющие прямое отношение к Церкви; а потому, что там православный взгляд на историю. Это не "историческая" трагедия, а трагедия об истории: что такое история и как она получается.
Все дело в том, как эта вещь построена. Не что говорится здесь и здесь, а как между собой все связано. У Пушкина главное - не сам строительный материал, а постройка. А мы очень часто и об искусстве судим по строительному материалу, из которого оно сделано, а не по архитектонике.
В этой трагедии два преступления: одно - убийство, другое - избрание убийцы на царство; одно преступление совершил герой заглавный, другое преступление совершил народ. Это народ попустил, чтобы Бориса избрали. А попустил потому, что надо было скорей свалить с себя ответственность. Начало трагедии построено так, что все думают только о себе. Это начинается с первой сцены, с разговора Шуйского с Воротынским, там все прорисовано четко, вся экспозиция, расстановка сил: никто не думает о России, все думают только о своих интересах. И так продолжается дальше. И кончается это тем, что народ попускает избрание Бориса на царство. И все действие трагедии есть следствие греха людей. Люди несчастны, потому что они сами виноваты. Вот о чем трагедия.
Борис появляется в трагедии шесть раз. И каждый раз, в каждой сцене, в которой он появляется, он обязательно делает одно и то же - он не слушает свою совесть. Она ему говорит то, что должна говорить человеку совесть, - а он затыкает уши. И как только он это делает - либо в следующей, либо в ближайшей сцене Гришка Отрепьев совершает новый шаг к победе.
Получается, что не обстоятельства влияют на нас, а мы влияем на обстоятельства. Духовная жизнь человека влияет на окружающую обстановку, а не наоборот. И трагедия в этом смысле построена по принципу "обратной перспективы", по принципу первенства духа над материей. Все в этом смысле построено четко, хотя как бы незаметно. Толстой говорил: "Борис Годунов" - холодная, рассудочная, выстроенная трагедия. И в самом деле, трагедия очень точно выстроена. Этот молодой человек, который только год назад писал в одном письме, что он учится атеизму, в построении трагедии ортодоксально православен - как Пимен. Автор "Бориса Годунова" смотрит на человеческую историю как бы извне (в отличие, например, от западной исторической трагедии - ведь Шекспир находится как бы "внутри" истории, им воссоздаваемой, он смотрит на падший мир изнутри самого падшего мира). И оказывается, что главное действующее лицо, режиссер всего - Божий Промысел. Все происходит так, как нужно. Процесс истории у Пушкина - это процесс искажения людьми Божьего замысла о человеке, но это процесс, над которым все время есть попечительный взгляд, который не дает человеку свалиться окончательно в пропасть. Промысел печется о человеке и дает ему возможность опомниться.
Эта возможность - в финале, когда тот же самый народ, который избрал Бориса на царство, а потом отвернулся от него, стоит - и почти на его глазах убивают другого мальчика, царевича Феодора. И когда ему говорят: "Кричите: "Да здравствует царь Димитрий Иванович!" - он безмолвствует. В начале трагедии он кричал цареубийце: "Борис наш царь!" Сейчас он не хочет кричать. Казалось бы, народ должен пасть на колени: "Господи! Что мы натворили!" Однако тут занавес опускается. Нет покаянного вопля, но есть безмолвие, и в нем - надежда на прозрение.
Что было бы, если бы после всего того, что мы сделали с Россией и с собою в XX веке, у нас все пошло бы хорошо? Это значило бы, что Сальери прав: "...нет правды на земле, Но правды нет - и выше", то есть можно творить все что угодно. И вот "Борис Годунов" Пушкина - это та модель истории, которая показывает, что нельзя творить все что угодно.
"Борис Годунов" - это только один пример того, что художник может не говорить вслух "я православный, я христианин". Он излагает свое понимание, свое слышание Божьего мира. И если оно христианское, это можно понять вне деклараций.
Почему я говорю о феномене Пушкина в связи с историческим жребием России? В эпоху петровской революции, которая должна была переломить русскую историю, прервать нашу духовную родословную и построить новый мир, в это самое время в недрах той самой светской культуры, которую создала петровская революция, родился гений. А мы знаем, что культура для России - это самая важная вещь. Видимо, нужно было, если опять-таки судить в каких-то провиденциальных, промыслительных категориях, чтобы замысел Петра удался не вполне, чтобы он сработал только в известной мере. Чтобы Россия сохранилась как православная страна. Потому что без России как православной страны, без этой "русской духовности", вероятно, и мир не сможет существовать; потому что у России есть особая миссия по отношению ко всему миру. У Пушкина - особая миссия по отношению к России. Он связал то, что разрубил Петр. Вот почему он - центр нашей культуры, средоточие наших национальных ценностей.
Недавно минуло 1000-летие крещения Руси. Наступает XXI век, ему предшествует 1999 год - год 200-летия Пушкина. Гоголь говорил, что Пушкин - это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится через двести лет. Обычно эти слова понимали как предсказание - мол, через 200 лет все будут такие, как Пушкин. Нет, это не предсказание - это переданное нам через Гоголя промыслительное требование, чтобы мы, в нашу эпоху испытания и искуса, держались. Ведь одна такая эпоха уже была, Петровская, и Россия сумела выстоять - во многом благодаря тому, что родила Пушкина. Значит, и сейчас сумеем, если у нас есть такое явление, как Пушкин.
1996
Христианство Пушкина: проблема и легенды
1. Проблема
Конец эпохи государственного атеизма в России, прекращение открытых гонений на православную веру и Церковь, идеологического контроля государства над культурой, провозглашение свободы слова и свободы совести - все это высвободило самые разнообразные, разнонаправленные и разнокачественные силы, порой чрезвычайно опасные; в частности, крайне обострилась постановка той проблемы общественного и культурного сознания, которая издавна обозначается как "искусство и религия". В послесловии к упоминавшейся выше - в выступлении "Пушкин и судьба России" - книге (Дар. Русские священники о Пушкине. Составление, подготовка текстов и комментарии М.Д.Филина и В.С.Непомнящего. Послесловие В.С.Непомнящего. "Русскiй мiръ" - "Вече", М.,1999. - В.Н.) я попытался показать, что искусство как таковое и христианская религия как таковая не находятся ни в противоборствующих, ни в состязательных отношениях: такая постановка проблемы - факт нашего сознания, а не самой действительности. Никакой род деятельности сам по себе не может ни "противостоять" религии, ни "состязаться" с ней: вера - это не "деятельность", не профессия, вера - это жизнь и поведение. Вопрос не в том, дурно или хорошо - владеть пером, кистью или смычком, дурны ли спички или топор сами по себе; вопрос в том, в чьих руках все это находится и для чего используется.
С верой может состязаться, вере может противостоять только другая вера: будь то вера в "богов иных", в науку или в искусство.
Между тем в последние годы в рассуждениях как позитивистов, так и верующих отношения искусства "вообще" и религии "вообще" приобретают вид именно неразрешимого конфликта, доходящего до взаимоотрицания. Это сказывается - иногда прямо, иногда сложно и опосредованно - в некоторых работах и спорах о Пушкине.
Порой возрождаются самые примитивные и начетнические представления и методы - вплоть до прямой "сверки" образной системы пушкинских произведений со Священным Писанием и догматическими положениями, в результате чего многим произведениям Пушкина, и не только его, грозит - в практике некоторых школ и преподавателей - чуть ли не отлучение от курса литературы. Вообще, то там, то здесь культивируется своего рода "православный снобизм" в отношении к светской культуре; в ходу бывает кичливое пренебрежение к специфике художественного мышления, когда простая некомпетентность и эстетическая глухота рядятся в одежды христианского правоверия. С другой стороны, если советская наука делала из Пушкина закоренелого атеиста (впрочем, некоторые православные и сегодня продолжают эту традицию), то теперь новую и активную жизнь получают старые легенды, искажающие подлинный облик поэта, создающие приторно-благочестивый портрет, жизнь из которого ушла. Самое прискорбное, что при этом порой не гнушаются никакими средствами - лишь бы достигнуть цели.