Страница 7 из 91
Замечательно вот еще что: эта самая духовность, о которой мы говорим, имеет в мире этническое определение - "русская". Понятно почему: видимо, для всего мира это качество сосредоточено именно в России, ассоциируется именно с Россией. Но если внимательно читать Евангелие, если хорошо вникнуть в учение Православной Церкви, то мы увидим, что та духовность, которую называют русской духовностью,- это есть и Православие. Православие - это не конфессия, как нам навязывают. Православие - это изначальное христианство, христианство до схизмы, собственно христианство. А конфессии - это все остальное. Митрополит Иларион в своем "Слове о законе и благодати" говорит, что иудеи соделывают свое оправдание при свете свечи закона, а христиане соделывают свое спасение под солнцем Христовой благодати. То есть иудейское оправдание не распространяется за пределы этноса, а христианство светит всему миру.
Стало быть, тот факт, что православная духовность получила название "русской", случился в мире, как говорится, не от хорошей жизни. Мир вынужден был квалифицировать изначальное свойство православного христианства как этническое качество одной только России. В этом сказалась трагедия мира. Трагедия, которая совершилась формально во время схизмы, разделения христианства на "восточное" и "западное"...
К чему сейчас такой широкий контекст? Я не буду останавливаться на различиях между нашим христианством и западным. Просто, когда я рассказываю про это менее квалифицированной аудитории, я говорю: посмотрите на два распятия, православное и католическое: ведь на нашем распятии руки Христа раскинуты почти горизонтально, это символ объятия, а на западном - провисшее тело, то есть главное - телесная мука. Вспомним также: на Западе исчезла икона, а появилась картина. Картина - на которой изображен Спаситель, святые - является моим объектом, я на них смотрю, они передо мной предстоят. А перед иконой - ты предстоишь. И это условно называется "обратной" перспективой (а та - вроде "прямая"). Это не частность и не случайность, тут коренное различие духовных установок. В чем оно?
На Западе главный праздник - Рождество. "Нет гнезда выше орлиного, нет праздника выше Рождества",- говорит немецкая пословица. Почему? А потому, что Бог так любит меня, что Он мне уподобился. А раз так, раз Бог уподобился мне такому, каков я есть, - стало быть, я хорош таков, как есть...
А у нас главный праздник - Пасха, и это совсем другой подход: в Пасхе, в Своих страданиях, в Воскресении Бог зовет меня Ему уподобиться: "Возьми свой крест и иди за Мной".
Это разные точки отсчета. У них отсчет, грубо говоря, "снизу", от меня, а у нас - отсчет "сверху", от Бога (или, на светском языке,- от Идеала). Вот в чем разница западного и восточного христианства. Разные точки отсчета рождают и разную перспективу: у них - линейная, у нас так называемая "обратная". Не Бог предстоит мне на картине, а я предстою перед Богом. И я должен тянуться к Нему, а не Он мне уподобляться на каждом шагу.
Когда Русь выбрала веру (это произошло исторически мгновенно, потому что это было принято сразу всем сердцем, потому что в этом было услышано своё), - это был момент национальной самоидентификации. С этого момента возникла Русь. При всех войнах, междоусобицах, нестроениях - все равно культура была все-таки одна. Но в это же время, когда мы принимали христианство, на Западе назревали предпосылки того, что потом получило название схизмы. Возникло, осмелюсь сказать, два христианства: рождественское и пасхальное. Для рождественской культуры главная проблема - это как жить здесь, на земле. Это проблема судьбы, успеха, счастья, а оборотной своей стороной - проблема трагической участи человека. Западный человек чувствует, что он живет в ужасном, несовершенном мире, и поэтому, мол, он несчастен. Человек пасхальной культуры знает, что он живет в падшем мире, что Господь замыслил мир совершенным и замысел этот остается, но человек превратил этот мир в падший мир. И человек не только несчастен (хотя и несчастен), - он грешен. Он несчастен потому, что виновен. И вот в западной культуре, культуре безусловно великой, все-таки самая главная проблема - это счастье и несчастье. А у нас главная проблема - греха, совести и вины. Ни один поэт в мире не написал: "Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать", - это написал только русский поэт.
И в этой одной строке больше Православия, чем во многих декларациях, где на каждом шагу употребляются слова Бог, Спаситель и т.д.: это не манифестация убеждений, а экзистенциальное, внутреннее выражение православного мироощущения, хотя автор, вероятно, и не думал об этом.
Раскол христианства шел постепенно, ползучим образом, и наконец совершился - примерно тогда, когда Русь крестилась. И вот прошло несколько веков...
В любой культуре, в истории любой нации есть какие-то переломные моменты, но ни в одной культуре Нового времени не было такой гигантской, такой глубочайшей катастрофы, какая совершилась в России в XVIII веке. Петр сделал попытку одним махом, сразу переделать всю нацию. Переделать на протестантский манер, ввести в употребление идеалы силы, успеха, богатства и т.д., а идеалы праведности и святости, проблемы греха, совести, покаяния вынести за скобки (Пушкин, скажем, приводит петровский указ сократить количество монастырей). Так сказать, "сменить приоритеты".
Замыслы Петра были по-русски широки, размашисты. Я вовсе не отрицаю необходимости многих реформ Петра. Но он хотел действительно переделать всю нацию по западному образцу. Не окно было прорублено, а стена рухнула. И хлынуло оттуда все, что могло.
Но без воли Божией ничего не делается. И поэтому в недрах новой русской культуры, говорящей европейским языком, усвоившей европейские манеры, так же исторически мгновенно, как было принято христианство и как Петр произвел свой переворот, возник Пушкин - не прошло и ста лет. И вот этот мальчик, который был воспитан совершенно в западном духе (мама, папа его были светскими людьми, окружение все было светское, и ничего другого он не знал, то есть знал, конечно, в церковь водили, как положено, но читал в основном французские книжки), все усвоил так, как полагалось по законам новой России. Но вот что-то удивительное происходит с ним - и совершенно не потому, что он так хотел, или его так учили, или ему так посоветовали, или он сам додумался до этого. Это просто происходит. В 1817 году, в Лицее, 18-летний мальчик, которого еще абсолютно не интересуют духовные проблемы, пишет экзаменационное стихотворение "Безверие", согласно заданию написать про неверующего человека. Он говорит о муках неверующего человека. О таком предмете, о котором он вряд ли думал глубоко за месяц до этого. Но перед ним стояла творческая задача, а он - очень творческое существо, его душа сразу стала работать. И он написал стихотворение, в котором удивительно точно описаны муки безверия.
А написав его, пошел спокойно дальше - ничего с ним не случилось, потому что стихи родились из такой глубины его души, которая еще самому ему недоступна. Он еще сам не дорос до своей интуиции.
И это происходит с ним часто, все время, всю жизнь. Когда он писал "Бориса Годунова", он сам ощущал, что с ним что-то важное происходит: ни об одном другом произведении он не высказывался так много в том смысле, что это был решающий период в его жизни. Он писал в одном наброске: "Являюсь, отказавшись от прежней своей манеры". В другом случае он говорит: "Я чувствую, что душа моя развилась вполне - я могу творить". Еще: "Передо мной моя трагедия. Я прочел ее один, вслух, и бил в ладоши и кричал: "Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!" То есть он прочел и был потрясен тем, что вышло из-под его пера. Это знакомо творческим людям - изумление тем, что у тебя получилось. Семен Людвигович Франк говорил, что два основания были у пушкинской религиозности: первое - это сознание божественности своего дара, как бы взгляд снизу вверх на это свое свойство. А второе - это отношение к красоте и любви как к Божественной сущности (потому что для Пушкина - если любви нет, то и Бога нет. Тема любви сопровождала его всю жизнь, она была ему нужна как теодицея).