Диакон

Душа пользуется телом (в том числе и мозгом и сердцем) – как музыкант пользуется своим инструментом. Если струна порвалась – мы уже не слышим музыки. Но это еще не основание утверждать, что умер сам музыкант.

Люди скорбят, умирая или провожая умерших, – но это не есть свидетельство о том, что за дверью смерти только скорбь или пустота. Спросите ребенка в утробе матери – желает ли он выходить оттуда? Попробуйте описать ему внешний мир – не через утверждение того, что там есть (ибо это будут реалии, незнакомые ребенку), а через отрицание того, что питает его в материнском чреве. Что же удивляться, что дети плача и протестуя приходят в наш мир? Но не таковы ли скорбь и плач уходящих?

Лишь бы рождение не сопровождалось родовой травмой. Лишь бы дни подготовки к рождению не были отравлены. Лишь бы не родиться в будущую жизнь «из-вергом».

Мы вообще, к сожалению, бессмертны. Мы обречены на вечность и на воскрешение. И как бы нам ни хотелось прекратить свое существование и не нести наши грехи на Суд – вневременная основа нашей личности не может быть просто унесена ветром времени...

«Хорошие новости из Иерусалима» состояли в том, что качество этого нашего приснобытия может стать иным, радостным, бес-судным («Слушающий слово Мое и на суд не приходит, но перешел от смерти в жизнь» – Ин. 5,24).

Или непонятно, что такое душа? Есть ли она? Что это такое? – Душа – это то, что болит у человека, когда все тело здорово. Ведь говорим же мы (и ощущаем), что не мозг болит, не сердечная мышца – душа болит. И напротив – бывает, что при муке и скорби что-то в нас радуется и чисто поет (так бывает с мучениками).

«Смерти нет – это всем известно. Повторять это стало пресно. А что есть – пусть расскажут мне...» – просила Анна Ахматова.

О том, «что есть», и говорят родительские субботы, восходящие к празднику Успения.

Праздник... Но это ведь день кончины Богоматери. Почему же – праздник? А потому, что смерть не есть единственный способ кончины.

Успение – антоним смерти. Это прежде всего – не-смерть. Два этих слова, различающихся в языке любого христианского народа, означают радикально противоположные исходы человеческой жизни. Взращивает человек в себе семена любви, добра, веры, всерьез относится к своей душе – и его жизненный путь венчается успением. Если же разрушение он нес себе и окружающему миру, раной за раной уязвлял свою душу, а грязь из нее, неухоженной и заросшей, выплескивал вовне – конечный, смертный распад завершит его прижизненное затухание.

Отныне (в смысле – со времени воскресения Христа) образ нашего бессмертия зависит от образа нашей любви. «Человек поступает туда, где ум имеет свою цель и любимое им», – говорил преподобный Макарий Египетский.

На иконе Успения Христос держит на руках младенца – душу своей Матери. Она только что родилась в Вечность. «Господи! Душа сбылась – умысел твой самый тайный!», – можно было бы сказать об этом миге словами Цветаевой.

Душа «сбылась», исполнилась – и в слове «успение» слышатся отголоски не только «сна», но и «спелости» и «успеха».

«Время умирать» (Еккл. 3,2). Может быть, самое разительное отличие современной культуры от культуры христианской – в неумении умирать, в том, что нынешняя культура не вычленяет в себе это время – «время умирать». Ушла культура старения, культура умирания. Человек подходит к порогу смерти не столько стараясь всмотреться за его черту, сколько без конца оборачиваясь назад и с ужасом вычисляя все разрастающееся расстояние от поры своей молодости. Старость из времени «подготовки к смерти», когда «пора о душе подумать» стала временем последнего и решительного боя за место под солнцем, за последние «права»... Она стала временем зависти.

У русского философа С. Л. Франка есть выражение – «просветление старости», состояние последней, осенней ясности. Последняя, умудренная ясность, о которой говорят строки Ф. Сологуба, списанные «современностью» в раздел «декадентства»:

День только к вечеру хорош.

Жизнь тем ясней, чем ближе к смерти.

Закону мудрому поверьте –

День только к вечеру хорош.

С утра уныние и ложь

И копошащиеся черти.

День только к вечеру хорош.

Жизнь тем ясней, чем ближе к смерти.

Здесь приходила к человеку мудрость. Мудрость – это, конечно, не ученость и не энциклопедичность, не начитанность. Это – знание немногого, но самого важного. Потому-то к монахам – «живым мертвецам» (при постриге как бы умершим для мирской суеты, и, поэтому ставшим самыми живыми людьми на земле) – и ездили энциклопедисты за советом. Гоголь и Соловьев, Достоевский и Иван Киреевский, лично беседовавший с Гегелем и Шеллингом, своих главных собеседников нашли в Оптиной пустыни. Потому что здесь разговор шел «о самом важном». Самым важным Платон – отец философов – называл вот что: «Для людей это тайна: но все, которые по-настоящему отдавались философии, ничего иного не делали, как готовились к умиранию и смерти».

В середине нашего века константинопольский патриарх Афинагор I так говорил о времени умирания: «Я хотел бы умереть после болезни, достаточно долгой, чтобы успеть подготовиться к смерти, и недостаточно длительной, чтобы стать в тягость своим близким. Я хотел бы лежать в комнате у окна и видеть: вот Смерть появилась на соседнем холме. Вот она входит в дверь. вот она поднимается по лестнице. Вот уже стучит в дверь... И я говорю ей: войди. Но подожди. Будь моей гостьей. Дай собраться перед дорогой. Присядь. Ну вот, я готов. Идем!»...

Помещение жизни в перспективу конца делает ее именно путем, придает ей динамику, особый вкус ответственности. Но это конечно, лишь если человек воспринимает свою смерть не как тупик, а как дверь. Дверь же – это кусочек пространства, через который входят, проходя его. Жить в двери нельзя – это верно. И в смерти нет места для жизни. Но есть еще жизнь за ее порогом.

Смысл двери придает то, доступ к чему она открывает.

Смысл смерти придает то, что начинается за ее порогом. Я не умер – я вышел. И дай Бог, чтобы уже по ту сторону порога мог я произнести слова, начертанные на надгробии Григория Сковороды: «Мир ловил меня, но не поймал».

Обыкновенное чудоlxvi 254

– Что, по-вашему, чудо? И вообще – играют ли чудеса какую-то роль в жизни верующего человека?

– Я думаю, каждый человек обречен на то, что бы воспроизводить ситуацию своего собственного духовного рождения. У меня получилось так, что к Богу, к Церкви я пришел не через чудеса. Передо мной стоял вопрос поиска правды, смысла жизни, философский вопрос. Я стал верующим усилием мысли, меня не потрясали те или иные чудеса. И поныне я не склонен ставить чудеса во главу угла духовной жизни.

Чудо само по себе доказывает только, что мир не сводится к бессмысленным актам природы, к материальному строению, что есть сверхчеловеческая сверхобыденная реальность. Но что это за реальность, каково имя ее, какой у нее замысел относительно нас, по отношению к нам?

Разные религиозные традиции отвечают на этот вопрос по-своему. И поэтому чудо не может доказать истинность Православия или христианства.

Помню, однажды шел по Арбату. Лет 15 назад. Тогда Арбат был открытой зоной, там обитали первые проповедники, всякие кришнаиты и т.д. У меня завязалась беседа с каким-то кришнаитом. И он говорит: «Да ваш Христос, он всего лишь йог-неудачник. Я вот тоже могу по воздуху летать». Я ответил, что не сомневаюсь в его способностях и мне даже не надо их демонстрировать, так как я не атеист, а христианин. Для меня нет проблемы в том, что есть чудеса, у меня вопрос, какого вы духа, каков источник ваших чудес.

Однажды разговорился с девочкой-кришнаиткой. Она недолго была в секте, еще ходила в обычном светском платье, и вот я ее спрашиваю: «Скажи, пожалуйста, за время общения с этими ребятами в тебе что-то изменилось?» – «Да, конечно, я научилась испытывать трансцендентальное наслаждение. Махамантра! Она так много дает». –»Скажи, а что кроме этого в тебе изменилось?» Естественно, девушка удивилась и поинтересовалась, а что именно могло измениться. Я пояснил: «Ну, может быть, отношение к людям, к друзьям, к родителям. Может, больше стало любви к этим людям». – «Нет, – говорит, – пожалуй, нет. Все осталось прежним».