Страница 1 из 5
ДНК и другие дизайны ДНК и другие дизайны Стефан Мейер На протяжении 2 тысячелетий аргумент дизайна обеспечивал интеллектуальную основу для большей части Западного мышления. От классической античности до подъема современной науки ведущие философы, теологи и ученые - от Платона до Аквинского и до Ньютона – отстаивали точку зрения, что природа демонстрирует дизайн предсуществуещего разума или интеллекта.
Более того, для большинства Западных мыслителей, идея того, что материальная вселенная отражала цель и дизайн предсуществуещего разума, Творца, служила людям гарантией чувства цели и значимости. Но сегодня, почти в каждой академической дисциплине, от юриспруденции до литературной теории, от науки о поведении до биологии, исконно материалистическое понятие человечества и его места во вселенной стали доминирующими.
Свободная воля, значение, цель и Господь, стали отрицательными терминами в научном сообществе. Материя включила в себя разум; космос заменил Творца. Причины такого интеллектуального изменения, несомненно, сложны. Пока понятно, что крушение аргумента дизайна сыграло существенную роль в потере традиционной Западной веры. Начиная с эпохи Просвещения, такие философы как Дэвид Юм выдвинули мощные на вид возражения против аргумента дизайна.
Юм заявил, что классические аргументы о дизайне основывались на слабой и ошибочной аналогии между биологическими организмами и предметами, сделанными людьми. Тем не менее, для большинства не аргументы философов, а теории исследователей, особенно Чарльза Дарвина, опровергали дизайн. Если бы происхождение биологических организмов можно было бы объяснить естественным путем, как заявлял Дарвин, тогда объяснения, вовлекающие разумного Творца, были бы ненужными и даже бессодержательными.
Действительно, как это выразил Ричард Доукинс, это был "Дарвин, кто сделал возможным быть интеллектуально зрелым атеистом". Итак, с конца XIX столетия большинство биологов откинули идею того, что живые организмы являют свидетельство Разумного Замысла. В то время как многие признают видимость дизайна в биологических системах, они настаивают на том, что Дарвинизм или Неодарвинизм объясняет, как это проявление возникло натуралистическим образом, т.е.
без вовлечения направляющего интеллекта. Следуя Дарвину, современные неодарвинисты вцелом согласны с тем, что естественный отбор, работающий со случайными изменениями, может объяснить появление дизайна в живых организмах. Независимо от того, как сильна объяснительная сила Дарвинизма (или современного неодарвинизма), наличие дизайна в одной существенной сфере биологии не может быть так просто объяснено.
В течение второй половины XX столетия достижения в молекулярной биологии и биохимии произвели революцию в нашем понимании миниатюрного мира в клетке. Исследования показали, что клетки – фундаментальные единицы жизни – хранят, передают, редактируют информацию и используют эту информацию для регулирования своих наиболее фундаментальных метаболических процессов.
Далеко от характеристики клеток как простых «однородных частиц плазмы», согласно Геккелю и другим биологам 19 ст., на сегодняшний день биологи описывают клетки как «распределительные компьютеры в настоящем времени» или «сложные системы, обрабатывающие информацию». Конечно же, Дарвин не знал об этих сложностях, и не пытался объяснить их происхождения.
Вместо этого, теория биологической эволюции пыталась объяснить, как жизнь могла постепенно превратиться в более сложную, начиная с «одних из наиболее простых форм». Следовательно, строго говоря, те, кто настаивает на том, что чисто натуралистический материализм Дарвина может объяснить появление дизайна в биологии, преувеличивают их доказательство.
Сложности в микрокосмосе клеток требуют объяснения. Пока они находятся вне сферы биологической эволюционной теории, которая скорее предполагает, чем объясняет, существование изначальной жизни и необходимой информации. Теория Дарвина пыталась объяснить происхождение новых форм жизни от более простых. Она не объясняла, как первая жизнь – предположительно простая клетка – могла возникнуть изначально.
Тем не менее, в 1870-х и 1880-х исследователи предположили, что придумывание объяснения происхождения жизни будет весьма легким. Прежде всего, они утверждали, что жизнь была преимущественно простой субстанцией, называемой протоплазмой, которую легко можно было сконструировать, объединяя и комбинируя простые химические вещества, такие как углекислый газ, кислород и азот.
Ранние теории происхождения жизни отражали этот взгляд. Геккель уподобил клетку, «автогенез», как он ее назвал, процессу неорганической кристаллизации. Английский единомышленник Геккеля, Хаксли, предложил простой двухэтапный метод химического воссоединения для объяснения происхождения первой клетки. Так же как и соль можно произвести спонтанно, добавляя натрий к хлору, как думали Геккель и Хаксли, так и живую клетку возможно было бы произвести, соединяя вместе несколько химических элементов, затем, разрешая самопроизвольно химическим реакциям производить простую протоплазматическую субстанцию, которая, как они полагали, была сущностью жизни.
На протяжении 1920-х и 1930-х более усложненная версия так называемой «теории химической эволюции» была предложена русским биохимиком Александром Опариным. Опарин владел более правильным пониманием сложности клеточного метаболизма, чем его предшественники. Но ни он, и никто другой в то время не понимали полностью сложности таких молекул как протеины и ДНК, которые делают жизнь возможной.
Опарин, как и его предшественники XIX ст., выразил мнение, что жизнь могла сначала эволюционировать в результате нескольких химических реакций. В отличие от своих предшественников, тем не менее, он предвидел, что процесс химической эволюции включил бы многие другие химические трансформации и реакции, и что на это потребовалось бы много сотен миллионов лет.
Первая экспериментальная поддержка гипотез Опарина появилось в декабре 1952 года. Работая над научным трудом под руководством Гарольда Урея в Чикагском университете, Стэнли Миллер пропустил газовую смесь метана, аммиака, водяной пары и водорода сквозь стеклянный сосуд, содержащий камеру с электрическим разрядом. Миллер послал сильный электрический разряд в камеру через вольфрамовую нить, пытаясь симулировать влияние ультрафиолетового света на газы в добиологической атмосфере.
Спустя два дня Миллер увидел маленький (2%) процентный выход аминокислот в U-образной ловушке, которую он использовал для собирания продуктов реакции. Успех Миллера в производстве биологически значимых «структурных элементов» при якобы добиологических условиях был объявлен крупным достижением. Его эксперименты, казалось, обеспечат экспериментальную поддержку теории химической эволюции Опарина, показывая, что существенный этап в сценарии Опарина – производство структурных элементов из простого состава атмосферы – был возможным и на ранней стадии жизни.
Экспериментальные результаты Миллера практически в одночасье придали модели Опарина статус ортодоксии в учебниках. По большому счету, благодаря Миллеру, сегодня химическая эволюция в рабочем порядке представлена как в учебниках по биологии в школах, так и в университетах, в качестве принятого научного объяснения происхождения жизни. Все же, как мы увидим, химическая теория эволюции на сегодняшний день пронизана сложностями; сегодня труд Миллера воспринимается сообществом исследователей происхождения жизни не соответствующим, если вообще уместным, для объяснения того, как аминокислоты, не говоря уже о протеинах или живых клетках, могли появиться на ранней стадии жизни.
Когда Миллер провел свой эксперимент, он предположил, что атмосфера земли состояла из смеси, как их называют химики, «восстановительные газов», как метан, аммиак и водород. Он также допускал, что атмосфера земли практически не содержала свободного кислорода. В последующие после эксперимента годы, однако, новые геохимические свидетельства показали, что предположения Опарина и Миллера о ранней атмосфере были неверными.
Наоборот, свидетельства убедительно указывали на то, что нейтральный газы – а не метан, аммиак и водород – доминировали на ранней стадии жизни. Более того, большая часть геохимических исследований показала, что значительное количество свободного кислорода присутствовало даже до появления жизни на планете, вероятно, как результат вулканической дегазации и фотодиссоциации водяного пара.