Страница 44 из 86
Очень часто одного слова помысел (обычно во множественном числе, помыслы) безо всякого определения достаточно, чтобы обозначить дурные мысли[1709]. Новый Завет содержит всего один, но существенный случай употребления слова помысел (во множественном числе) без уточняющего определения, но в негативном смысле (2 Кор 10, 4) и многочисленные употребления слова διαλογισμός, помышление (в единственном и множественном числе), с отрицательным значением[1710].
Определение помысла
Евагрий дает развернутое описательное определение помысла: Λογισμός δαιμονιώδης έστών τού (Αισθητού άνθτώπου συνισταμένη κατά διάνοιαν μεθ ή ό νους κινούμενος έμπαθώς λέγει τί ή πράττει άνόμως έν τώ κρύπτω πρός τό παρεμπεσόν είδωλον έκδιωχθείς ύτΐ αυτού[1711].
Этот текст очень сложен, для него трудно подобрать точный и вразумительный перевод. Однако он содержит важные моменты. Помысел — это не «мысль» в собственном смысле слова, это скорее «образ», фантазм, который рождается в человеке, наделенном чувственным восприятием. Образ этот появляется не в «уме–духе», νούς, но в низшей части мыслительного мира, в рассудке, διάνοια, там, где взвешиваются «за» и «против». Этот образ обладает притягательностью, он приводит в движение дух; так возникает страстное движение, которое вынуждает человека втайне принять решение, противное закону Божию (по–славянски, «оправданию Господню») или, по меньшей мере, собеседовать с этим образом, представляющим собой своего рода идола, который должен быть изгнан.
«Страстный» помысел
Определение помыслов, предложенное Евагрием, слишком сложно. На практике легче было рассматривать и различать «простую мысль» и «мысль страстную». Вот характерный текст Максима Исповедника: «Одно дело — сам предмет, другое — (его) представление, и еще иное — страсть. Мужчина, женщина, деньги — вот предметы; простое воспоминание об этих предметах — вот представление; неумеренная привязанность или слепая ненависть к этим предметам — вот страсть»[1712].
Дорофей говорит о наклонности, προσπάθεια, о «своеволии», сопровождающем мысль, которая сама в себе могла бы быть чистой[1713].
И программа очищения предлагается в таких словах: «Вся брань, которую ведет монах против бесов, нацелена на то, чтобы отделить страсти от представлений: иначе невозможно сохранить внутреннюю свободу при виде предметов»[1714].
Происхождение злых помыслов
Ориген часто устанавливает связи между помыслом и духом, λογισμός πνεύμα или же δαίμων, бесом[1715]. В термине помысел, в том значении, какое, придает ему Евагрий, следуя учению Оригена, мы можем различить присутствие одного из важнейших представлений иудейской этики, которое выражается словом yeser, «мысль»[1716], воспринятая человеком как нечто чрезвычайно конкретное, едва ли не личное, то, что в греческом языке передается словом διαβούλιον, помышление (слав.: совет)[1717].
Уже в Житии Антония Великого можно обнаружить учение, согласно которому нечистые мысли — это оружие, которым бесы борются с отшельниками[1718]. Евагрий без особого различения говорит о «бесе», или «мысли», или «духе» определенных пороков[1719].
Из такого отождествления становится очевидным тот факт, что помыслы не принадлежат человеческой природе и не порождаются непосредственно вещами, сотворенными Богом, в которых нет ничего дурного. Но поскольку бесы воздействуют на человеческий дух посредством «изменения телесного состояния»[1720], Максим Исповедник видит «три пути, по которым проникают в дух страстные помыслы: чувственное восприятие, наш телесный состав, память»[1721].·
Итак, тирания бесов над людьми осуществляется прежде всего посредством страстей; страстные воспоминания составляют основу нечистых помыслов. Древние философы обсуждали эту тему с психологической точки зрения: «Представление развязывает страсти, или же страсти внушают представления?»[1722]. Евагрий справедливо утверждает, что с нравственной точки зрения эта причинно–следственная связь взаимообратима: «Если у нас есть страстное воспоминание о какой‑либо вещи, это значит, что еще прежде мы восприняли эти предметы со страстью, и, напротив, все предметы, которые мы воспринимаем страстно, оставляют в нас страстные воспоминания»[1723].
Страсти обнаруживают состояние сердца. Так что мы можем вслед за Евангелием сказать: «Из сердца исходят злые помыслы» (Мф 15, 19). Но как это понимать? Известно мессалианское истолкование, опровергающее всю духовную психологию православия. Согласно этому пониманию, мысли не приходят «извне», но само сердце человеческое — вот бездна, в которой смешаны божественные озарения и «змеи»[1724]. Феофан Затворник стремится уточнить, в каком смысле это положение может быть приемлемо: сердце, однажды оскверненное, уязвленное снаружи, становится источником страстного стремления. Аскеза стремится исцелить не «природу» (человека), но ее извращение[1725].
Православные авторы в целом продолжают ту же линию, все сходясь с Евагрием: источником злых помыслов не может быть ни Бог, ни ангелы, ни природа, но только бесы и свободно принятое решение человека [1726].
Степень проникновения злых помыслов в сердце
Механизм искушения, разные моменты которого разворачиваются один за другим, с доскональным вниманием анализируется восточными духовными авторами, особенно теми из них, кто принадлежит к «синайской» традиции (Нил, Иоанн Лествичник, Исихий, Филофей)[1727]. Они чрезвычайно много рассказали и о тех моментах, которые предшествуют согласию на грех, и о тех душевных изменениях, которые следуют за этим волевым выбором.
Все начинается с προσβολή, прилога, некоего предложения (извне), представляющего собой «простую идею или образ, которые душе или уму внушает» враг[1728]. Глагол ύποβάλλειν по мнению Евагрия, хорош для обозначения такого внушения, бесовского (но иногда и ангельского) происхождения[1729].
За этим следует σΌνδιασμός внимание, сближение, связь, состоящая в «собеседовании» с внушенным образом (предпринять то, что предложено, или не предпринять?).
Συγκατάθεσις, слаждение, «согласие на запретное наслаждение, предложенное помыслом»[1730]. Оно и составляет грех. Слово это заимствовано у стоиков[1731].
Здесь часто и заходит речь о πάλη, внутренней битве: это решающий момент, ибо согласие (на грех) близко и рано или поздно совершится[1732].
Последний термин в этом ряду — «пленение», αιχμαλωσία, страстное влечение сердца, страсть, πάθος, порочная привычка, ставшая второй природой и созданная долгим рядом соглашений[1733].
Такая последовательность обычна для Востока. Нужно, однако, отметить некоторые незначительные вариации; например, у Лествичника порядок таков: προσβολή, συνδυασμός, συνκατάθεσις, αιχμαλωσία, πάλη, πάθος[1734].
Филофей Синаит перечисляет только четыре ступени: προσβολή, συνδυασμός, άιχμαλωσία, πάθος[1735]. Феофан Затворник различает прилог, внимание, слаждение, желание, решимость, дело[1736]. На Западе мы читаем у Августина: suggestus ~ delectatio — consensus[1737]; но он говорит и о битве, и о грешном действии, и об обыкновении, consuetudo, привычке к злу (по–славянски, злом обычае).
3. Хранение сердца
«Упразднение помыслов»
Избежать согласия на грех, synkatathesis, уже немалая вещь, но это еще не совершенство. А христиане должны стремиться к совершенству: к ησυχία, άμεριμνία исихии (безмолвию), америмиии (беспечалию), покою, свободе от неподобающих забот[1738]; совершенство заключается в άπόθεσις νοημάτων «упразднении (злых) помыслов».
Возможно ли избежать начальных внушений, «прилогов»? По Оригену окончательное освобождение от них невозможно; души, обратившиеся к Богу, «должны выдержать битву помыслов»[1739]; что возможно, так это не «задерживаться» на них[1740], не «собеседовать» с ними (как Ева со змием). Благоразумие требует, чтобы мы в самом начале «разбивали их, как младенцев вавилонских о камень»[1741], «раздробили голову змия»[1742] и не дали ему войти в Рай сердца. Эту общую идею восточные духовные авторы выражали в различных, более или менее синонимичных определениях.
Сердце — это место обитания ума, духа. Потому многие авторы говорят о хранении сердца, φυλακή καρδίας τήρησις νοός, хранении ума, φυλακή των ένδον хранении внутреннего (человека). Можно встретить также слово хранение, φυλασσειν, без уточняющего объекта, в абсолютном употреблении[1743] внимание себе («внимай себе со тщанием», τήρει σεαυτόν ακριβώς — постоянный мотив сочинения, традиционно связываемого с именем Аввы Аммоны[1744]).
Чтобы внимать себе, требуется быть трезвым и бдительным, «трезвящимся» (ср. 1 Петр 5, 8)[1745]. Антоний Великий противополагает бесовским нападениям γρήγορσις, бдение и трезвенность νήψις[1746]. Для синаита Исихия «трезвение — это духовный путь, который милостию Божией полностью избавляет человека от помыслов и от слов, запятнанных страстью, и от злых деяний, при том условии, что он (идущий этим путем) упорствует и продвигается с радостью…»[1747].