Страница 59 из 86
Благоговейное почитание имени Иисуса является результатом медленного пробуждения христианского чувства[2333]. Можно проследить восточную традицию начиная с V в. вплоть до русских духовных наставников XVIII века[2334]. Оттенки этого почитания многочисленны. Для Исихия это призывание Иисуса связано с трезвенностью (nepsis)[2335], так как, с его точки зрения, оно представляет реальный и действенный антиррезис в духовной брани против демонов[2336]. Начиная с XIV в. некоторые авторы усматривали в ней краткое изложение сути христианской веры[2337].
Исключительное почитание имени Иисуса привело некоторых русских монахов конца XIX в., прозванных «имяславцами», к доктрине, которая впоследствии пошатнула устои Русской Церкви, особенно в 1912–1913 годах[2338]. Не отождествляя имени с личностью, С. Булгаков развивал теорию динамической и квазисакраментальной силы имени Божия[2339]. Иван Кологривов, следуя восточной традиции, связывает произнесение имени Иисуса губами с присутствием Господа в «освященной иконе»[2340].
Тем не менее не следует недооценивать того, какой интерес представляет психосоматический метод для религиозной психологии[2341]. Он многое открывает.
Уже в античности врачи сходились на том, что весьма затруднительным представляется ответ на вопрос: «как вдох и выдох сочетаются с другими функциями организма[2342]?» Отцы Церкви воспринимали это как взаимодействие между рпеита, с одной стороны, и кровью, душой и голосом — с другой[2343]. В наше время техника дыхания исихастов сравнивается с дыхательными упражнениями в йоге индусов, с пранаямой (ргапауата), которая ставит своей целью унифицирование сознания и приготовление к медитации[2344], или с подобием «третьего способа моления» Игнатия Лойолы[2345].
Авторы Бесед о молитве Иисусовой[2346] и Рассказов странника не видели ничего дурного в том, что после усердного применения описываемого способа приходят теплота и чувство утешения, но они предупреждали об опасности принимать «природный феномен» за истинную благодать Духа, что, конечно, было бы серьезным заблуждением.
Можно отметить и некоторые другие побочные эффекты, возникающие в результате сосредоточения внимания на сердце в прямом, а не в переносном значении этого слова[2347], — это кинестетические ощущения, приходящие из области сердца и побуждающие к движению «внутрь себя»[2348].
Спокойная обстановка, мрак, положение сидя, расслабление мышц — все это может быть приобщено к целостному переживанию, когда внимание души зависит от положения тела, функцию которого во время молитвы можно сравнить с функцией «фундамента здания»[2349].
С другой стороны, все великие духовные писатели сходятся на том, что способ произнесения молитвы как таковой не может рассматриваться в качестве «прямого пути» к созерцанию, в отрыве от обычных способов христианского делания. Более того, вышеописанный метод далеко не всегда подходит любому верующему и часто может оказаться даже опасным без личного участия духовного наставника[2350].
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ СОЗЕРЦАНИЕ
1. Природа созерцания
Определение и терминология
Следуя за развитием философской мысли, слово «созерцание» приобретало различные значения[2351]. Но среди духовных учителей христианского Востока значение этого слова довольно быстро определилось, хотя и следуя ложной этимологии: θεωρία означает Θεόν όράν, видеть Бога во всем[2352].
Следует ли утверждать, что созерцание тождественно молитве? Бесспорным остается то, что познание возрастает по мере возрастания молитвы. Евагрий возводит созерцание по преимуществу (theologia)[2353] к высшей ступени молитвы, из чего следует его известное изречение: «Если ты богослов, то ты истинно молишься; если ты истинно молишься, то ты богослов»[2354].
Созерцание и гнозис
Слово θεωρία происходит от θέα, зрение, и, следовательно, выражает в усиленной форме идею зрительного восприятия[2355]: смотреть, идти на зрелище; в широком смысле — думать, размышлять, философствовать. Итак, простое зрительное восприятие может сопровождаться рассуждением. Когда это рассуждение становится научным, оно может быть названо «теория» в противбположность практике, приложению к делу. У отцов теория в духовном смысле означает видение, явление, но главным образом — «истинное созерцание» предмета нашего рассмотрения[2356]. Все же необходимо учесть некую двусмысленность этого термина у ранних отцов[2357]. Евангелие употребляет слово «теория» только один раз: описывая зрелище Иисуса на Кресте (Лк 23, 48)[2358]. Собственно, этот термин не встречается в творениях мужей апостольских; он впервые появится лишь у Климента Александрийского и Оригена, в дальнейшем будет использоваться довольно часто[2359]. Греческое происхождение этого слова настолько ясно, что сирийские авторы редко его пытаются перевести.
К тому же времени относится появление в христианской среде другого термина:: γνώσις[2360]. По мнению Климента Александрийского, гнозис есть «тот свет, который проникает в душу вследствие исполнения заповедей»[2361]. Известно, что гнозис по преимуществу характеризует некоторые восточные религии. С точки зрения этимологии, γνώμαι не относится ни к одному из органов восприятия, но может быть применен к воле; таким образом, гнозис одновременно означает суждение, определение и решение[2362].
«Созерцательный Восток»
Часто восточную Церковь сравнивают с Марией, а западную — с Марфой[2363]. Необходимо согласиться, что многие отцы превозносили наслаждения созерцания. Нередко вся духовная жизнь ориентируется на созерцание, поскольку именно оно, по законодательству Юстиниана, является единственной целью монашеской жизни[2364].
Созерцание иногда путают с совершенством, называют предвкушением Неба, возвращением в Рай[2365]. Царствие Небесное приходит к нам через духовное знание[2366]; любовь определяется как «высшее состояние разумной души, когда невозможно любить что‑либо в мире более, нежели богопознание»[2367]. Нечистота духа, грех есть ложное знание, не–знание Бога[2368].
Восток упрекают в «добровольном отупении, в ленивом бездействии под предлогом созерцания»[2369]. Кроме того, не раз возникал вопрос: не является ли идеал созерцания ничем иным, как «приспособлением к условиям эллинской среды»[2370], «визуальной» по своему складу ума, в то время как Библия обещает блаженство, основанное на послушании заповедям, а не на исканиях видения Бога[2371]?
Непостижимость Бога
Поскольку «всякий человек по природе своей стремится к познанию», как писал Аристотель[2372], для греков наиболее важным свойством души являлась способность познавать. И если блаженство зависит от объекта, то вот самый великолепный объект, какой только можно себе представить: «тот, кто прекрасен сам по себе»[2373], Бог. В эллинский период господствовало желание достичь Бога[2374].
В христианском мире гностики сводили веру и любовь единственно к познанию[2375]. Но осуждение их православными отнюдь не означает, что в глазах отцов разум не является свойством Божественного естества[2376]. Святые отцы утверждают, что все было создано, чтобы познать Бога[2377]. «Тот, чей взгляд постоянно устремлен к Господу, все делает и говорит, созерцая Бога»[2378].
Имея перед собой ошибку Евномия, богословы конца IV в. были вынуждены сместить акцент в противоположную сторону, утверждая непостижимость Божественной сущности[2379]. Эта реакция против Евномия вызвала письменные полемики, одновременно выявляя более глубокое значение тайны Бога, которое особенно выразилось в творениях Григория Нисского[2380].
Это развитие обогатило греческий термин теория новыми оттенками и приблизило его к еврейскому yd’. В семитском мире познание превосходит отвлеченное представление и выражает сущностные отношения[2381]. Человек приближается к Богу и познает Его через Его Завет (Иер 31, 34)[2382]. В Новом Завете Иисус Христос есть Истина (Ин 14, 6). Эта высшая тайна есть не отвлеченное понятие, а Личность, Сын, образ другой Личности, Отца. Исследуя развитие мысли греческих отцов о познании Бога, можно увидеть, несмотря на сходства, многочисленные различия с их источниками, восходящими к платонизму.
2. Предмет созерцания
Это не лежит «на поверхности»
Греческие sophoi в поисках истины довольно быстро убедились, что все воспринимаемое чувствами порождает лишь субъективное мнение (δόξα). Платон писал, что «если человек видит что‑то прекрасное и доброе, то он воспринимает это не телесными чувствами»[2383]. Действительно, греческие отцы были восприимчивы к красоте видимого мира[2384], но эта красота не совпадает с объектом эстетического созерцания[2385]. Древние монастыри нередко поселялись в больших городах, но, несмотря на это, монахи могли развивать в себе «чувство природы», в современном смысле этого слова[2386].