Страница 84 из 86
Вот что должно быть сказано, Анатолий Анатольевич — такой исключительный человек, такая глубокая личность, что какие бы личные чувства мы ни имели к нему, их мало, чтобы оценить такого человека. Он больше несравненно. Мы сердечно чувствуем любимого, близкого человека и обнимаем его, но самое глубокое уважение заставляет нас отступиться от своего личного и встать перед величием, которое изумляет, учит, может укорять нашу слабость, заставляет вдуматься, и тогда умерший действенно участвует в нашей духовной жизни.
Я уверенно говорю о величии Анатолия Анатольевича, не преувеличивая ничего ради сегодняшнего дня. Оно видимо с полной отчетливостью — прозрением в глубину идей, мыслей Анатолия Анатольевича, серьезным вниманием к затаенным, глубоким его переживаниям; и совершенно очевидно, какие непредставимые испытания пришлось ему вынести и как поразительно он перенес их.
Анатолий Анатольевич прожил 63 года. 10 лет он провел в тюрьме, в лагере: не за преступления — за то, что разоблачал их. 10 лет он тяжело болел. Он был на войне... После юности, зрелые годы, половину жизни Анатолий Анатольевич провел в тягчайших испытаниях. Половина — то, что мы называем благополучной жизнью. Одно к одному, одно за другое. С такой строгостью расплатился Анатолий Анатольевич за свою жизнь. Человек крайне ответственный, — и вот его судьба... "Почему я этого захотел?" — такой вопрос о жизни Анатолий Анатольевич вслед за своим учителем Львом Карсавиным учил ставить во всех ситуациях, а преимущественно — в трагических, невыносимых. Этот вопрос открылся ему, когда он был в тюрьме, в лагере... Таинственный вопрос, когда человек, превозмогая себя, свидетельствует Богу доверие и переживает это доверие сознательно. Многие люди думают, что надо покоряться судьбе; верующие знают, что надо быть покорным Воле Божьей. Дальше смотрел Анатолий Анатольевич: человек призван сознательно и лично участвовать в Божьем замысле о себе. Ответственно, всей жизнью принял Анатолий Анатольевич ту новую ясность христианской веры, которую заронил в нем Лев Карсавин. Эту сознательность веры Анатолий Анатольевич развивал своими размышлениями и подтвердил ее жизнью. То, что он вынес — огромно. Десятой или меньшей доли хватит на обычную жизнь, чтобы мы назвали ее тяжелой.
Бывает, что живут не легче, чем жил Анатолий Анатольевич. Исключительным было — как переносил Анатолий Анатольевич то, что ему выпало... Мужественность — в самом высоком, духовном смысле — первое в Анатолии Анатольевиче, что бросается в глаза. Мужественность и вместе с нею честность, прямота, сосредоточенность, сдержанность о себе... Тем более в наше время такая мужественность — редкость, не дается нам, не воспитывается в нас...
Вот штрих, который выражает многое. Об огромном, ужасном периоде лагерной жизни Анатолий Анатольевич всегда говорил без малейшего акцента на значительность своих личных переживаний. Это куда как необычно! — потому что всегда, если присмотреться, трагические и тяжелые свои переживания мы подаем так, чтобы иметь все-таки какую-то выгоду чувству своей значительности или чтобы урвать в этот момент по полному праву хоть какую-то крупицу утешения от близких. Но ни одну крупицу такого рода Анатолий Анатольевич не ронял из пережитого. Это было, конечно, не только скромностью, но смирением духовным, свидетельствующим о серьезности, с которой он принимал свои испытания... Так вот просто говорил Анатолий Анатольевич о тюрьме: обычная жизнь, надо только привыкнуть... Потом однажды — по другому поводу — так же просто Анатолий Анатольевич сказал: чтобы привыкнуть к лагерю, надо прожить в нем лет семь...
Так же он говорил о своей болезни... Только один раз, незадолго до смерти, Анатолий Анатольевич проговорил: жить так надоело. А постоянно, на протяжении десяти лет болезни, малейшее улучшение здоровья давало Анатолию Анатольевичу повод говорить о себе самым бодрым тоном, определять себя как почти совсем здорового человека. Ни малейшей жалобности не проявлял он к себе, когда заходил разговор о его состоянии... И при этом, когда мы рассуждали отвлеченно, он просто и прямо упоминал о своей близкой смерти, прямо смотрел ей в глаза и думал о Боге, решительно продолжая свою главную мысль: смерть обрывает все, чтобы соединить нас с Богом.
Силу, мужественность, стойкость Анатолия Анатольевича видели те, кто знал его. Только что в Анатолии Анатольевиче эти черты казались обычными. Другая черта Анатолия Анатольевича могла быть не так замечена — напряженность, серьезность его сознания. Конечно, совсем этого не заметить было нельзя. Но могло казаться, что это особенность характера или привычка к подтянутости. В умственной сосредоточенности Анатолия Анатольевича было большее, чем характер или даже то, что считается добродетелью. Это особый уровень глубины сознания, духовный дар, снаружи видимый плохо, или не так видимый. Это совсем не то, что нам бывает легко или приятно принимать в человеке. Нас тянет жить легкомысленно, мы хорошо чувствуем себя и других, когда живем, как говорится, обычно. Мы не только принимаем, признаем в себе вялое состояние сознания, — не обходится без того, чтобы мы умели его оправдать, а при случае — защищать резко. Этому служат оттенки наших манер, представлений о вежливости, учтивости... Анатолию Анатольевичу было дано до болезненности ярко видеть и чувствовать отвратительное наслоение бессмысленности нашей жизни, нашего общения, грех нашего самоопустошения. Страдания, перенесенные сознательно и мужественно, вложили свой вес в сознание Анатолия Анатольевича, укрепив его сознание особой серьезностью и сосредоточенностью.
Надо хоть как-то понимать, что в таких же, как мы, людях, которые нам знакомы и как будто понятны, бывает сосредоточена особая, едва нам видимая энергия мысли и чувства, серьезность, для нас невыносимая, как невыносимо то, что эти люди испытали. Не торопились бы мы тогда объяснять себе человека, чувствовать его, присваивать его себе. Тогда понимали бы мы, как трудно бывает с нами такому человеку, сколько ему приходится переносить от нас, в какие искушения мы его ввергаем. Встречаясь с Анатолием Анатольевичем, я чувствовал, как жестоко порой терзал его сосредоточенную серьезность своим легкомыслием. А при этом Анатолий Анатольевич готов был принять на себя вину за то, что я так раздражал его сознание. Стоило только не терзать его серьезность — не только справедливый и добрый, но до нежности мягкий человек обращал на меня свой взгляд...
Теперь о последнем, о том великом деле, которому служило мужество Анатолия Анатольевича, его искренность, его ум, — о его мыслях, о главных его идеях. Как мы должны выяснять смысл веры, христианской веры, которая нам дана от Бога? Об этом сейчас можно сказать очень мало. И быть может, настоящий разговор об этом пойдет в другое время, займет другое поколение, когда уже не будет и нас...
Анатолий Анатольевич посвятил себя главной проблеме нашего времени, которую чувствует каждый человек, если его внимание не перекрыто предрассудками. Мы живем в период духовного кризиса. Мы потеряли духовную основу нашего сознания, нашей жизни. И при этом два негодных представления надо миновать, чтобы открыто встать перед проблемой. Люди разделяются на два лагеря, верующих и атеистов, разделяются так, что совсем не понимают или не хотят понять друг друга, доходят до того, что в противоположных убеждениях видят лишь одну глупость или самообман. И тогда одним кажется, что можно просто восстановить веру, вспомнить ее, отбросив мнение атеизма, а другим кажется, что вера уже и отброшена, изжила себя, как старое недомыслие. Среди верующих встречаются люди, которые уважают атеистов за их поведение, за чуткость их совести, но убеждения атеистов, по существу, не находят нужным рассматривать серьезно. Среди атеистов есть люди, которые отзываются таинственной глубине того, о чем учит вера, но они считают это настолько непонятным, что об этом даже и не нужно много думать. По-разному смягчается острое противоречие в сознании людей, но в принципе оно остается непреодолимым разрывом двух сознаний, которые не только не соглашаются друг с другом, но, раньше всего, не понимают и не хотят друг друга понять...